Ночной хозяин полностью

«— Я часто повторяю вам, бестолочам, одно и то же слово. воля. воля, воля, воля, скоро у меня на языке от этого слова будет мозоль. Воля — вот что делает чародея чародеем. Не семейный дар. Не Наследие. Не потусторонняя чувствительность. Не амулеты и регалии. Не кровь! воля. Это тот инструмент, которым вы, жалкие нуллумы, должны постоянно закалять свой дар на наковальне души. Чародей, развивая дар, по сути овладевает не потусторонними силами, а самим собой. Большинство из вас не смогут подняться даже на первую ступень. Вас будет пугать холод или жар Той Стороны. Боль при инкантации будет казаться невыносимой! — магистр птичьим движением склоняет набок голову и ястребом смотрит на собравшихся. — И вы отступите. Сдадитесь. Большинство тут присутствующих бездарностей будут удовлетворены, выучив простейшие ритуалы и мелкие бытовые чары. Через два года в этой аудитории не наберется и десятка слушателей. Звание повелителя получат единицы. Некоторые погибнут, впустив холод Той Стороны в свою душу. Сдавшись. Я говорю вам: щит вашей воли всегда отделяет Ту Сторону от вашей души и тела. Только он. Пока вы не впустите холод, он вам не страшен. Пока вы не позволите, враждебный дух не овладеет вами. Когда захотите — боль отступит! Когда вы решите — реальность прогнется. Изменится под напором Воли. Ire potes (можете идти), — магистр Шелленберг, опираясь на трость, тяжело спускается с кафедры под оглушительное молчание аудитории.»

Actum:

Оттавио бредет, пошатываясь, держа в поле зрения спину своего проводника, озаренную неярким ореолом света, исходящего от масляного фонаря. Призрачные голоса оголодавших духов рвут сознание, обещают, соблазняют, грозят, требуют, рыдают и ярятся.

«— Впусти, впусти… холодно, дай согреться…. мне так давно не приносили жертв… смирись, жалкий смертный… возьми мою силу, возьми… сокровища земные будут… пусти… ты не справишься… возьми меня, меня… презренный червь, как ты посмел… кровь, я чую кровь…».

Как у него пошла юшка, он не заметил, просто в какой-то момент обнаружил, что рубашка на груди промокла от крови. Оттавио втягивает ноздрями порцию серого порошка, напрочь закупорив носоглотку. Дыша ртом, оставляя после себя оседающий на стенах древних катакомб серебристый туман, он идет сквозь холод, сквозь боль, сквозь непрерывный, накатывающий прибоем хор множества голосов. Тащится, из последних сил повторяя формулы ритуала выбора, по волосяному мосту между безумием и смертью. Здесь ему не могут помочь никакие заклятия, никакое могущество. Стоит отступить, сдаться, и сонм алчущих поклонения и жертв душ разорвет на части ветхое полотно его души.

Остается только идти.

Не отступать.

Проход впереди, кажется, постоянно меняет свою форму. Иногда Оттавио ощущает, что он падает в бездонную дыру, иногда — что он воспаряет вверх. Тьма, отброшенная к стенам при их приближении, кривляется, клубится на границе зрения, крадется следом. Ожидает.

Этот меч он замечает сразу. Тот как будто высвечивается для Оттавио в темноте подземелья, отбросив на смыкающиеся, искаженные стены блики света от фонаря Вергилия. Меч лежит в предназначенной для него нише и молчит. Однако меч вовсе не пустой атрибут. От него исходит ровное и непрерывное излучение потусторонней силы.

Оттавио резко останавливается. Смотрит на левую руку. Та вся в крови. Он кладет руку на клинок, усилием Воли отодвигает на задворки сознания все иные голоса.

Спрашивает.

И получает ответ.

Торопливо надев серебряный амулет, выданный ему заранее субприором, он хрипит:

— Я нашел. Можно подниматься.

Actum est.