– М-м… – Серж промычал красноречиво, как корова, которая в прошлой жизни была Цицероном. Ему было бы гораздо легче, если бы Ганди заказал полет на Луну на частном вип-звездолете в компании женской сборной России по баскетболу. Или вечеринку в Конго с похмельным свержением конституционного строя. Но…
– Я в тебя верю, Серж… Ночной Консьерж Москвы. Как же мне хорошо здесь! Среди Кремлей и заводов! Среди помоек и парковок! Как хорошо… – Ганди начал клевать своим вздернутым носом. Сержу показалось, он засыпает, но итальянец неожиданно встрепенулся и погрозил пальцем студенткам за соседним столиком.
– Только сделай все perfect! О’кей? Я плачу – ты делаешь! Договорились?
– Да ты просто Чайлд Гарольд какой-то…
– Ты намекаешь, что я несчастен? Да, я несчастен. У тебя, у них, у всех вокруг было детство. А у меня хрень какая-то… Помоги.
Одержимость книгами не превратила Сержа в лентяя или инфантильного тупицу. История с билетами на концерты, организация подпольных лотерей в школе, выигрыши в «Монополию» у старших ребят – все говорило о том, что он обладал практическим умом и ловкостью. А стоило ему увлечься любой ерундой – рыбалкой, собиранием мопеда из запчастей, найденных на свалках, гербарием, изготовлением духового ружья, – как он готов был посвящать работе многие часы без перерывов на обед, что всегда раздражало мать. «Иди домой, неслух! – кричала она с балкона, пытаясь прогнать его со двора, и добавляла, уже приученная его строптивостью: – Ну, пожалуйста…» А он с детским упрямством оправдывал свое прозвище.
Больше всего на свете он ненавидел подчиняться! Каждый раз, когда учитель в школе требовал от него что-то в категоричной форме, он будто наливался изнутри гноем противоречия, который быстро мог перебродить в ненависть. Ему казалось, что если он выполнит приказ, то будет выглядеть в своих глазах слугой, подчинившимся господину. Рабом, покорным и бессловесным. Как те жалкие отрицательные персонажи в романах, не позволявших ему свихнуться окончательно. Смириться с таким положением казалось ему равносильным потери достоинства. Он огрызался и никогда не выполнял приказы. Ему ставили неуды за поведение, выгоняли с уроков, вызывали в школу родителей. Он стискивал зубы и терпел наказания, затаив на требовательного педагога беспомощную детскую злобу. Дома он бесился, рвал тетрадки, кричал, что больше в школу не пойдет никогда, но под вечер затихал, угрюмо разглядывая узоры на обоях в своей комнате или с головой погрузившись в роман Буссенара. Перемена настроения могла произойти очень быстро. Уже на следующий день он смотрел на учителя, накануне выставившего его посмешищем перед классом, равнодушно, даже миролюбиво, а спустя неделю приносил ему контрамарки на Тамару Гвердтцетели. Затем ситуация повторялась, и он вновь оказывался во власти бессильной злобы.
К шестому классу он понял, что злоба необязательно должна быть беспомощной. К тому времени развалилась огромная страна. В считанные месяцы порядок, казавшийся незыблемым, обернулся хаосом. Любой хаос подстегивает индивидуализм. В коллективах, которые десятилетиями казались спаянным единым организмом, теперь никому ни до кого не было дела. Люди поодиночке бились за свои идеи или за выживание. Больше – за выживание. Закон нарушался всеми, закон презирался. Озлобленный тринадцатилетний подросток в таких городских джунглях мог безнаказанно играть в литературных мстителей. Злоба не должна быть беспомощной. Он может давать ей выход и получать от этого удовлетворение. Он может действовать, а не копить в себе! Он должен действовать!
Проколотые шины старенького «москвича», принадлежащего трудовику, тюбики клея, выдавленные в карманы пальто химички, яйца, которыми с балкона квартиры Вовы Канчера, выходящего на улицу перед школой, они обстреливали бредущих после работы домой усталых педагогов. А еще он настучал жене физкультурника, что тот пойдет на концерт Гнатюка с молоденькой буфетчицей. Как же весело ему было! Как упивался он, стоило маленькой мести достичь цели. Это особенное, волшебное чувство, когда взрослые, от которых он зависел, те, кто был способен одним словом опрокинуть все планы на день, хоть на минуту оказывались в его власти. Он воображал себя Зорро, только без маски, она всегда казалась ему слишком карнавальной.
В большинстве случаев он ухитрялся остаться безнаказанным. В этих детских шалостях невозможно установить виновного, если не поймать его за руку. В то же время опытные следователи уверены, что неуловимых преступников не бывает.
За все время, что он мстил учителям, его не уличили ни разу. Но количество маленьких терактов было столь велико, что катилось к возмездию под собственной тяжестью. В десятом классе, когда весна кружила голову предчувствием скорой свободы, за месяц до окончания школы он попался.
