Большую часть дня и ночи на улице было тихо. И то ли угрюмая, то ли настороженная атмосфера. Дочка тихо заплакала. Он снова взял ее, отнес на кухню, включил кран. Посмотрел на длинный задний сад, уходивший до крутой насыпи, до железной дороги. В поле зрения прогрохотал поезд. В вечернем дожде подсвечивались немые лица в вагонах. Как же тогда по ночам кричали лисы. Всхлипы Дилли затихли, текущая вода из крана кружилась у слива. Дочка молча и удовлетворенно подергивалась в его руках.
Они вышли из фургона, Морис!
И оба – с большущими испанскими бошками.
Плечи – шириной с Мадрид.
Оба прислонились к фургону и страстно закурили – на дом они поглядывали спокойно.
Морис тепло укутал дочку.
Синтия бросала вещи в сумку – кошельки, карточки.
Они ушли через заднюю дверь – тихо прятались в холодном безжизненном февральском саду.
Ночь уже опускалась.
Они прятались, пока окончательно не стемнело.
Пробрались по насыпи к путям.
В ужасе шли по подветренной стороне насыпи.
Под ногами плыл гравий.
Шуршали мелкие млекопитающие.
Ночь в Харинги, Крауч-Энде, Страуд-Грине.
Молча дышала огромная пасть Финсбери-парка.
Пульсировала вена-магистраль Севен-Систерс.
Они провели бессонную ночь в гестхаусе в Крауч-Энде. Ночь тянулась медленно, как десять лет. Морис чувствовал себя старым как никогда, но да, рядом была Дилли – молчаливая, прекрасная – и да, сомнений нет, он в нее влюблен. Пришло время возвращаться в Ирландию.
Морские скалы; соленый ветер; дом.
С холмов над Берхэвеном казалось, что порт под апрельским солнцем порезан ножами холодной синевы. Дилли нестройно напевала и следила глазами за ранней бабочкой – беловато-желтым миганием, легким, как ее дыхание. Кожа у Дилли была нежная и бледная, как пепел, и прораб Мерфи смотрел на ребенка с улыбкой.
Вся где-то в своем мире, сказал он.
И не говори, сказал Морис.
Липкая ручка ребенка в его руке. Морис осторожно потер большим пальцем ее скользкую ладошку – это почему-то успокаивало. Они втроем шли по сырым акрам участка. Участок находился на плато, среди каменистых холмов над городом. В одном его конце стоял странный курган с кустарниками. Их строительный проект – дома в форме полумесяца. Полумесяц построят так, чтобы сдерживать ветер с запада.
Можно будет посадить сзади деревья? спросил Морис.
Ну, сказал Мерфи.
Что, совсем ничего не приживется?
Да тут скала, а не почва, сказал Мерфи. Если что красивое, то нихрена не приживется.
Ну хотя бы вид. Морис поднял дочку на руки и закряхтел из-за ее веса. Сказать по правде, в три с половиной года она весила как пикси. Он показал ей юг, открытый мир.
Вот это вид, да, Дилл?
Провел ее взгляд по крышам города, над мачтами и щетиной гавани, до острова Бер.
«Терраса с видом на гавань»? предложил Моррис.
«Вид на гавань»? сказал Мерфи.
Или что-то более ирландское?
Мысль, согласился Мерфи.
Как ты смотришь на ирландское название, Дилли?
Девочка застенчиво улыбнулась.
Что-нибудь с croí, сказал Морис. Croí – это же сердце?
Croí briste, сказал Мерфи, и они рассмеялись.
Хребет Разбитых Сердец, сказал Морис. Ну точно, особенно с этим долбаным ветром.
Мерфи грустно пнул землю.
Я так тебе скажу, сказал он. Мое croí будет охренительно briste, когда я начну рыть здесь котлован.
Когда начнем?
Есть пара нюансов.
Например?
Он пожалел, что спросил. Ответ касался круглого кургана, кустов боярышника. Морис застегнул молнию на анораке Дилли до горла – от ветра. Погладил по холодной щеке пальцами. На ее губах застыла точная копия хмурости ее матери. Все черты уже на месте.
Их же тут всех в море унесет, Дилл, сказал он, если мы не посадим хоть пару деревьев.
Прораб Мерфи как будто принял это на свой счет. Его лицо потемнело; он угрюмо разглядывал свои ботинки «Катерпиллер».
Это запад Ирландии, сказал он. Тут, сука, существует некая тенденция к ветру.
Он гулял с Дилли по площади в Берхэвене. В доке купил палтуса и несколько гребешков-квини, пригоршню серпника. Пообещал дочке: больше никакой скумбрии. Она разулыбалась.
Пойдем что-нибудь выпьем, Дилл? Поищем маму.
Дома его ждала доза, но оставался еще час. Можно и смешать. Паб поутру был забит до отказа. Чего удивляться, что страна скатилась туда, куда скатилась. Ранее в порт заполз траулер, забитый осьминогами. Команда заливала зенки в баре «Уэст-Энд». Жрали ящиками «Корону», наливались «Ред Буллом» с водкой, ходили на бровях – при этом неловко падая от морской болезни. Страстной четверг. Последний год столетия. Морис усадил Дилли на высокий стул и налил ей оранжевую водицу со льдом.
Мама сожрет меня за эту фанту, сказал он.
Пара выкинутых на берег испанцев, уныло попивавших из бутылок с длинным горлышком, превращала «Уэст-Энд» в мрачную cervecería[19]. Наверно, галисийцы. У них там все очень по-ирландски. Меланхолия и все прочее. Рыжие. Последний раз, когда Мориса туда занесло, он чуть не отправился топиться в Бискайский залив. В это время года в Берхэвене часто стояла испанская атмосфера.
Перед глазами выросла барменша с блестящим пирсингом на губе и наклонилась через стойку к Морису.
Как у вас там наверху? спросила она.
Высший класс, ответил он.
