Примерно через полчаса раздался телефонный звонок. Теодозия Петровна вздрогнула от неожиданности. В такую пору никто не звонил ни ей, ни Богдану Григорьевичу. Аппарат висел в прихожей. Запахнув халат, Теодозия Петровна нехотя поднялась.
— Алло! Кого надо? — зло спросила она, одной рукой держа трубку, другой застегивая верхнюю пуговицу.
В ответ раздался звонкий мальчишеский голос:
— Тетя, через полчаса начнется атомная война! Копайте бомбоубежище!..
Там, откуда звонили, раздался смех, какие-то веселые восклицания, и она поняла, что звонили из автомата, что их несколько в будке подростков, вот так набирающих по ночам шесть любых пришедших на ум цифр, чтоб кого-то разбудить, позабавиться глупостью. В телефонной трубке пошли короткие гудки.
— А чтоб вас градом побило! — сказала Теодозия Петровна и уставилась на дверь Богдана Григорьевича, находившуюся напротив. «Почему же он не вышел на звонок? — подумала она, заметив свет в его комнате, сочившийся из щели под дверью. — Не спит же! Неужто выпил и заснул?» — Она сердито вздернула плечами и направилась к себе…
В три закончился фильм. Теодозия Петровна выключила телевизор и как человек, следующий всем правилам, выдернула шнур из розетки, затем сложила в ларец карты, расстелила постель. Но мысль о странном поведении Богдана Григорьевича не давала покоя. Теодозия Петровна вышла в свой коридорчик, через прихожую направилась к двери Богдана Григорьевича. Тихонько постучала. Но никто не откликнулся. Постучала еще раз, громче, подождала и осторожно открыла дверь. В полумраке комнаты, освещенной низкой настольной лампой с тяжелым матовым стеклом абажура, она увидела лежащего на полу Богдана Григорьевича. Лежал он, чуть повернувшись набок. Теодозия Петровна вскрикнула, зажала рот ладонью, словно испугавшись, что ее кто-то
— Богдан Григорьевич, Богдан Григорьевич, — тихо позвала Теодозия Петровна, боясь прикоснуться к нему.
«Это у него удар… Или сердце, — подумала она. — Упал, разбил голову… Господи, смилуйся, не дай ему умереть», — родились в уме слова.
Пятясь, она вышла из комнаты и позвонила в «скорую»…
Ночь медленно ползла к рассвету. Теодозия Петровна не знала, что делать, не находила себе места в ожидании. И у себя усидеть не могла, и в комнате Богдана Григорьевича, боялась, будто кто-то там притаился. Она вынесла из кухни табурет, поставила в прихожей под телефоном и уселась, вся сжавшись.
«Скорая» прибыла минут через сорок. Вошел тучный высокий немолодой человек с измученным одутловатым лицом. Белый халат его был явно тесен, туго обтягивал тяжелые плечи.
— Вы вызывали? — спросил он.
— Я, — робко отозвалась Теодозия Петровна, только сейчас увидев за спиной врача юношу-санитара, несшего деревянный сундучок.
— Где больной? — спросил врач.
Теодозия Петровна указала на открытую дверь. Они вошли. Она осталась в дверном проеме и видела, как врач присел на корточки у тела Богдана Григорьевича, почти заслонив его, рядом стоял санитар. Теодозию Петровну бил озноб, она никак не могла унять дрожавшую челюсть, мелкое постукивание зубов.
— Тут, уважаемая, не скорая помощь нужна, а милиция, — врач подошел к ней, вытирая руки носовым платком. — Он мертв. Где у вас телефон?
Она указала на аппарат, чувствуя, что ноги стали соломенные, захотелось немедленно сесть, но она оперлась спиной о стену и слушала, как врач говорил кому-то, называя ее адрес:
— Да-да… Труп… Доктор Тисляк из тринадцатой бригады… Т-и-с-ляк, — повторил он… — Хорошо… понял… — и повесив трубку, сказал Теодозии Петровне: — До их приезда вы туда не входите и ничего не трогайте… До свидания.
Когда они ушли, она уселась на табурет перед раскрытой дверью в комнату Богдана Григорьевича, тупо уставившись в ее глубину, где в полумраке виднелся край письменного стола, кушетка и часть стеллажей…
