На самом деле, здесь не было никакой романтики. Это было ужасно, потому что кто-то в конечном счете оказался бы несчастным. Она не принадлежала к тем женщинам, которые могут отвечать на любовь двух разных мужчин.
Розалин всегда любила своего отважного сэра Ланселота, сначала как легенду, потом как печального, благородного призрака, который появился в ее жизни. Но в какой-то момент этого бурного лета она влюбилась также и в его потомка.
Не в Ланса Сент-Леджера — безнравственного негодяя, который, без сомнения, очаровал слишком много женщин. Но в мужчину, который когда-то был пылким молодым солдатом с портрета, который тратил время на игры с мечами с одинокими маленькими девочками, который спасал бедных вдов и делал вид, что это для него ничего не значит.
Мужчина, который купил ей щенка и прочные ботинки и увез ее в Тинтажель. Который мог заставить ее смеяться, заставить ее покраснеть, от простого прикосновения которого ее кожу начинало покалывать. Мужчина, который поддерживал ее, когда она высказывала свое мнение, который помогал ей раскрывать в себе силы, о существовании которых она даже не подозревала.
«Но сэр Ланселот нуждается в тебе», — прошептал печальный голос в ее голове. Ее одинокий рыцарь, чей мир исчез в дымке времени. Его любовь к Розалин, без сомнения, была всем, что он имел.
«Но как же Ланс?» — возразило в ответ ее сердце. Ее смелый солдат, вернувшийся с войны с невредимым телом, но со столькими шрамами, оставшимися на его сердце. На сердце, которое только-только начало исцеляться. И все из-за нее, как полагал Ланс.
Ланс тоже нуждался в ней… и, что важнее, Розалин нуждалась в нем. Она ведь была не призраком, а женщиной из плоти и крови, с очень человеческими желаниями. Чтобы ее обнимали, целовали и касались. Ласкали и любили… чтобы у нее был ребенок, зародившийся в ее чреве. И все то, что только Ланс мог дать ей.
Розалин отошла от окна и устало направилась туда, где оставила одежду для ночного свидания. Она провела пальцем по мягким складкам своей индийской муслиновой шали, еще одному подарку от Ланса, и ее сердце заболело, как будто его разрывали надвое.
Она бросила шаль и решительно подошла к прикроватному столику, где держала маленький переносной несессер. Присев на край кровати, открыла деревянную крышку и вытащила перо, чернила и лист бумаги.
Розалин пыталась успокоить себя. Сэр Ланселот на самом деле принадлежал не ей, а, скорее, Гвиневере и Камелоту давно прошедших дней, вечной любовной истории, которая измерялась веками.
Если бы только она не узнала мужчину за легендой, измученного воина, такого благородного и полного сострадания, приведенного в уныние ошибками прошлого. Она думала, что он будет делать без ее любви. Продолжит скитаться во времени в поисках избавления, которое ускользнуло от него?
Розалин могла лишь надеяться, что сэр Ланселот найдет покой, который он так отчаянно искал. Легенды гласили, что однажды король Артур вернется, вечный король. И, возможно, вместе с ним вернется Ланселот, его доверенный рыцарь и друг.
Розалин должна была верить в это, или она никогда не сможет написать письмо. Ожесточив сердце, она погрузила перо в чернила и начала писать.
Мой милый Ланселот!
С великодушием вашего благородного духа вы однажды сказали мне, что если когда-то наступит время, когда я предпочту вас моему мужу…
Каким-то образом ей удалось закончить письмо, не разрыдавшись. Когда она не появится в саду этой ночью, он непременно отправится разыскивать ее. Она положила письмо на своей туалетный столик, где рыцарь обязательно его найдет.
Затем, надев халат поверх ночной рубашки, Розалин взяла свечу и выскользнула из спальни. Прежде чем смогла передумать.
Ночной бриз пробирался сквозь узкие башенные окна, щекоча обнаженную спину Ланса, пока тот снимал бриджи, собираясь надеть свой маскарадный костюм. «Еще одна полночь», — вздохнул Ланс. И опять боль в пояснице от лежания на кровати в кольчуге. Но он постепенно смирялся с необходимостью носить чертову штуку.
«Я мог бы ждать тебя вечно, леди, если бы было нужно», — сказал он Розалин и с удивлением понял, что это была правда, хотя временами становилось чертовски трудно бороться со своими естественными мужскими потребностями.
Но что-то странное случилось с ним с тех пор, как он встретил Розалин. Чувство покоя, неведомое ему прежде, поселилось в его неугомонном сердце. Он даже смог рассказать ей о вещах, о которых ему было слишком больно вспоминать: о том, как обесчестил себя из-за Адель Монтерой, о потерях и разрушениях, которым был свидетелем на поле боя, о сожалении, которое испытывал, вспоминая о тех днях, чувстве вины, которое все еще было с ним, но каким-то образом смягчилось, как будто он, наконец, нашел в глазах Розалин прощение, которое так долго искал.
