В прихожей надрывался звонок. Минуту-другую Лузгин пытался его игнорировать, но тут в голову принялись долбить с двух сторон — Вовка и Долинский. Оборотень сообщал, что за калиткой два опасных человека. А хозяин, которому снился увлекательный сон, очень просил их впустить, пока он там досмотрит, чем все кончится.
— Экстрасенсы хреновы… — пробормотал Лузгин, натягивая штаны.
Часы показывали девять, по здешним меркам вполне допустимое время для делового визита.
Утро выдалось пасмурным, но без дождя. Пригород безмолвствовал, город тоже не особо шумел, лишь в отдалении шуршала «московская трасса» да едва слышно бубнила громкая связь на железнодорожной станции.
— Кого еще принесла нелегкая…
Вовка нервничал, распластавшись под розовым кустом. А шагах в пяти от калитки застыл чучелом собаки Грэй и, опустив хвост, молча буравил глазами непрошеных гостей.
За калиткой стояла такая дурацкая машина и ожидали двое мужчин столь анекдотической внешности, что, случись это в Москве, Лузгин решил бы — хотят разыграть. Или ограбить.
Неопределенного цвета автомобиль, весь в крапинку от сквозной коррозии, был, похоже, когда-то «Волгой». Мужчины — один тощий и сутулый, другой грузный и плечистый — тоже знавали лучшие времена. Они рядились в одинаковые серые плащи, мятые и замызганные, причем здоровяк еще украсил себя бесформенной серой шляпой. Сейчас он сдвинул ее на затылок и лениво почесывал бровь стволом обреза. А тощий… Где-то Лузгин уже видел этого типа, смахивающего на птицу-падальщика.
— Доброе утро, — сказал тощий. — Капитан Котов, районный отдел по борьбе с пидарасами. Пидарасы на территории есть?
— А-а… э-э… — уклончиво ответил Лузгин.
— Это хорошо, что у вас нет пидарасов! — обрадовался тощий. — Честно говоря, нам страсть как надоело с ними бороться!
Здоровяк перестал чесаться, зацепил своим обрезом шляпу за тулью и надвинул ее на брови. Обрез у него был из помповухи, громила вертел его как пушинку, да и выглядела эта штуковина в могучей лапище не солидней пистолета.
— Вы, простите, к кому? — осторожно спросил Лузгин.
— Мы ошиблись адресом, — уверенно сказал тощий. — Давай отворяй.
Обескураженный Лузгин мысленно воззвал к Долинскому. Тот не откликнулся — видимо, перипетии сна интересовали его куда больше, чем ситуация у калитки.
«Он же попросил открыть, — подумал Лузгин. — А мне не трудно. Возьму и открою. Пусть дальше между собой разбираются». И тут он вспомнил, где видел тощего. В «Кодаке». «Как этот юморист представился — капитан Какой-то? Разумеется. Мент».
Лузгин повозился с задвижкой и отпер калитку.
— Собака, — предупредил он.
— Кто? — насторожился тощий.
— Не кто, а где.
— А-а… Да она уже на крыльце лежит, твоя собака. Разбирается в людях. Не то что вы, москвичи, — совсем нюх потеряли.
Лузгин оглянулся. Он и не заметил, как ушел Грэй. А Вовка по-прежнему хоронился в кустах, готовый к обороне. Вероятно, он тоже не очень разбирался в людях.
Тощий и здоровяк прошли к дому. Громила на ходу небрежно поигрывал обрезом, и Лузгин обратил внимание, что свободная его рука как-то странно болтается. Вероятно, повреждена.
Наконец-то проснулся Долинский, попросил налить гостям чаю. «Ишь начальник какой, — недовольно подумал Лузгин. — Я тебе не прислуга». Долинский немедленно дал понять, что ему стыдно и он больше не будет. Тут уж, в свою очередь, устыдился Лузгин. Он совсем забыл, что когда Долинский следит издали за происходящим, то видит не столько реальную картинку, сколько ее отражение в ощущениях людей. И, значит, воспринимает все их эмоции.
— Присаживайтесь, я вам чайку сейчас…
— А у нас — вот. Робокоп, предъяви.
Здоровяк положил обрез на стол и той же рукой извлек из-за пазухи бутылку «Зверобоя».
— Тонизирует, — объяснил тощий.
— Вот в чай и налейте, — посоветовал Лузгин.
Пока он возился на кухне, двое успели приложиться к бутылке прямо из горла и теперь курили, развалившись в плетеных креслах. Грэй демонстративно улегся поперек крыльца, отсекая гостям путь к отступлению, но их это, кажется, не волновало ни капельки.
— Вы всегда так день начинаете? — спросил Лузгин хмуро, расставляя чашки. Он основательно недоспал и хамить наглым визитерам считал в порядке вещей. «Приперся, видите ли, рэкет провинциальный ни свет ни заря. В шляпе!»
— Мы так день заканчиваем, — сказал тощий. — Мы, образно говоря, с ночной смены.
— Тяжело приходится? — поинтересовался Лузгин с издевательской участливостью.
— Это зависит, — ответил тощий значительно. — Когда тяжело, оно результативно. Сегодня вот было легко, но толку никакого. А оплата-то сдельная. С каждой педерастической головы. У нас фирма серьезная, приписки невозможны — мы должны положить на бочку уши. И одно ухо не считается, нужны оба. Эй, Робокоп, помнишь того выродка, у которого уши оказались неодинаковые?
— Угу, — кивнул здоровяк.
— Не зачли нам его, — вздохнул тощий, обшаривая Лузгина прозрачными глазами. — Не зачли… Эх!
Он неожиданно резким движением — таким, что Грэй подскочил, — схватил бутылку и припал к горлышку. Забулькало. Лузгин поежился.
