Все эти месяцы я донимал Жуку, упрашивая его покинуть деревню и бежать в Город Семи Сосен, но бродяга отказывался, говоря, что еще не время, что я сам виноват – организовал побег Серпулии, нужно подождать, пока не улягутся разговоры о том случае, чтобы не возбудить подозрений, и прочую ерунду. Теперь, с высоты прожитых лет, я понимаю, что бродяга, так же, как и я, просто не хотел оставлять обжитое место, где ему давали приют, а все его обещания свободы были лишь данью буйному прошлому.
И все же Жука был для меня отдушиной в этом мире тревог. Он не позволял мне забывать, что я человек и мужчина, он оберегал от неправильных поступков и поспешных выводов, он хранил меня от бед, но делал это ради своих повстанческих идей. Он основательно накачивал меня изменническими разговорами, и мне нравилось слушать его болтовню, она волновала, она давала возможность отвлечься от горестных мыслей. Я слушал бредовые рассказы Жуки о хитрых проделках бестии Шанкор, о смелых операциях повстанцев, слушал о зверствах людей набожника и мучениях людей, о несправедливости и горе, я слушал о геройствах Жуки. Рассказы эти волновали меня, будоражили кровь захватывающие приключения, душой и сердцем в те минуты я был с Жукой, но стоило мне вернуться в уютный мирок Хоросефа – все сказанное начинало казаться сказкой.
Зимою мы с Жукой сидели на берегу с удочками, и несчастный так мерз, что мне пришлось пожертвовать ему свой теплый плащ и выпросить у Фелетины другой. Надо отдать ей должное – она не стала дознаваться, куда я его дел. Мы ловили рыбу, жарили ее на углях, болтали о повстанцах, мелочах, которые составляли нашу жизнь, спорили о религии и политике, обсуждали последние, потрясающие страну новости, принесенные торговцами холофолью. Жука сокрушался, что ничего не слышно о повстанцах, я радовался – не желая возобновлять подозрения к своей личности.
Иногда мы просто бродили с ним по лесу или грелись в зеленой пещере, вспоминали бурные события моей свадьбы. Ожог на руке давно зажил, но остался шрам-клеймо. Жука говорил, что по нему все могут знать, что я женат, и женат по хотскому обычаю и, если я когда-нибудь соберусь в Город Семи Сосен, то для моего же блага будет лучше не показывать никому эту отметину.
– В жизни все может быть, – говаривал Жука, – и никогда не знаешь точно, что может, а что имеет быть.
Он был фаталист, и у него не было религии.
Всю зиму задували ураганы. Они ломали деревья, они приносили дожди и снег, засыпавший улицы деревни. Ураганы заставляли людей жаться от холода к печкам и терять способность активно жить. Всю зиму свинцовые тучи бороздили небесный свод, задевая вершины сосен. Я жил эту зиму, как в бреду отчаяния, бросаясь из одной крайности в другую. Я и представить не мог, что меня ждет и как это близко.
Все проходит. Прошла и зима с ее бурями. А весною, с ее нежным теплом все и началось.
То утро было поистине дивным. Яркие весенние лучики бороздили отогретую дыханием весны землю, на которой уже красовались цветы. Каких только цветов не было в округе: мелкие и яркие, большие, с ладошку и крупнее, роскошные, божественно пахнущие, излюбленные аэродромы блестящих веселых насекомых, голодных и жаждущих приложить уста к медовым кувшинам в ласковой сердцевине цветка.
Да, то утро было прекрасным. Весна, я думаю, знала, что делает.
Позавтракав накануне выловленной мною рыбой, я вышел на улицу – погреться на солнышке и прогуляться к реке: это был мой обычный моцион. Дойдя до площади, я с удивлением заметил толпу людей, окруживших Хоросефа. Лицо хозяина было мрачнее тучи. Люди были злы и что-то возбужденно кричали.
Заинтересованный таким не ко времени сборищем, я подошел ближе.
– Сколько можно?! В прошлом году был неурожай! В этом добавочный налог! – зло крикнул один из богачей.
– Мне ничего не остается на посев! – испуганно заявил оборванец.
Одновременно послышалось еще несколько возмущенных фраз.
– Тише вы! – нетерпеливо оборвал их Хоросеф. – Мне и самому нечем платить добавочный налог.
– Да что теперь с голоду помирать! – возмутился Зенон. – Я уже заплатил набожнику дань, он не имеет права обирать меня до последней крошки.
– А у меня и на посев не хватает, – негромко возмутился все тот же оборванец. – Мне есть нечего, а тут этот налог…
Мне не нужно было долго объяснять, все ждали этого: урожаи в центральной части страны были плохи, и набожник наверняка не собрал много дани, поэтому он решил обложить дальние провинции добавочным налогом. Естественно было предположить, что хоты не могли заплатить его – отдав последние запасы, оставшиеся с зимы, они не только лишались семени на посев, но и рисковали уморить голодом свои семьи. Но они не могли и не заплатить налога, это было чревато большими проблемами, ведь сборщики налогов всегда путешествовали в сопровождении армии.
– Мы должны что-то решить, – заявил Хоросеф. – Но боюсь, что выбирать не приходится.
– Давайте пошлем Беристеру бумагу, – предложил Зенон, – и слезно попросим его уменьшить с нас налог. Сделаем ему богатое подношение. Я берусь отдать лучшие меха, какие имею.
