Старушка молча сидела во главе стола, иногда даже клевала носом, но при этом каким-то образом умудрялась замечать все: сбилась подушка за спиной у Русанова — она встала и поправила ее, куда-то запропастилась его вилка — она тут же подсунула ему новую, на минутку опустел стол — она прошептала что-то на ухо невестке, и та, даже вспыхнув от смущения, сейчас же исчезла на кухне.
Разговор перекинулся на детей. Невестка пожаловалась, что дочь плохо учится, невнимательна, все время куда-то бегает с подружками, стала наряжаться, не читает книг. Отец беззаботно махнул рукой:
— Да оставь ты ее! Вон какая дылда вымахала. Отдадим ее замуж за какого-нибудь туриста — и дело с концом. Их здесь много шляется.
— Левон! — сразу очнувшись, вскинулась вдруг старуха. — Что ты болтаешь? Зачем девчонку с толку сбиваешь? Кто такой турист, чтобы выходить за него замуж? И говорить не смей про этих голодранцев!
— Хорошо, хорошо, мама-джан, только не волнуйся. Не хочешь — не отдадим. Гаянка! — обратился он к дочери, угловатому подростку, которая, потупившись, сидела на краю стола и теребила бахрому от скатерти. — Айда к нам на аэродром, а? Я тебя в парашютный клуб запишу. Острижем под мальчишку, будешь прыгать, на самолетах летать. Согласна?
— Согласна, — чуть слышно прошевелила губами девочка.
Старуха насупилась и замолчала. Потом уже, когда стол убрали, принесли кофе и разговор о детях был давно забыт, она вдруг встала из-за стола, тяжело опираясь на палку, и сказала с сердцем:
— Глупые люди! Что вы все от неба хотите? Что вам там надо?.. Дома нужно сидеть, дома! Нужно детей растить, смотреть, чтоб в доме было хорошо… Запомни, Левон: пока я жива — не будет никаких парашютов! Или ты не сын мне…
Из ее комнаты потом еще долго доносилось сердитое, неразборчивое ворчание. Сыновья улыбались. Поблагодарив хозяев, Русанов вскоре тоже ушел к себе.
Утром он через силу заставил себя встать, побрился и вышел во двор. На крылечке внук старушки Артем возился с удочками. Увидев его, мальчик, видимо, обрадовался и несмело, смущаясь, подошел к нему:
— Дядя, вы рыбу любите ловить?
— Люблю. А что?
— Пойдемте вместе на пирс, а? А то меня бабушка одного не пускает. У меня и для вас удочка есть. И каша есть — мама дала…
Сначала у них клевало очень хорошо, они то и дело, на зависть гуляющим, дергали удочками, выхватывая лобастых бычков, на солнце серебристых, а в руках — темных и скользких. Артемка бурно радовался каждой новой удаче. Потом клевать перестало: прозрачная зеленая вода вяло плескалась почти у самых их ног, и сверху можно было видеть, как стайки бычков жались к камням, ползали среди мохнатых водяных зарослей, но к наживке не притрагивались.
— Дядя, а вы знаете, куда мертвых девают? — вдруг спросил Артем.
Русанов, захваченный врасплох, не нашелся что ответить. Мальчик, не дождавшись его, ответил сам:
— Я теперь знаю куда. Их хоронят. В землю закопают, и там они лежат. И вас закопают, и меня когда-нибудь закопают. А бабушка не знает, она говорит, что мы будем жить всегда. Ведь это неправда, да, дядя?
— Может быть, и правда, Артем… Во всяком случае, ты от бабушки так просто не отмахивайся. Она больше нашего с тобой знает. Это уж точно, поверь мне…
Проводив мальчугана обедать, Русанов взял лодку и уплыл в море.
Греб он долго, ровными, сильными гребками. Берег исчез, осталась только синяя громада гор и белая спичечка маяка у их подножья. Теперь он был совершенно один: ни катера, ни лодки сюда обычно не доходили, а большие суда в это время года были еще редкостью. Бросив наконец весла, он поднял голову. Высоко в небе плыли облака, светило солнце. Волна мягко покачивала лодку. Уши сразу заложила тишина — та полная, глухая тишина, которой ему так не хватало всю его жизнь.
Вновь, в который раз, до боли в висках напрягая мозг, он попытался втиснуть в одну эту минуту все, что знал о жизни и о себе. На мгновение ему даже почудилось, что где-то совсем близко мелькнул свет, мелькнуло какое-то слово, которое только нужно поймать, и оно объяснит все. Ну, еще усилие, еще — ах ты, Господи, мозг тянется, трещит, лопается, как ткань на разрыве… Нет. Мгновение прошло, и сейчас же все опять рассыпалось в прах. Осталась только какая-то ерунда, совсем уж мелочь… Интересно, отдаст мальчик бычков бабушке или скормит их кошке…
«Не дано, — думал он. — Выходит, мне это не дано… А может быть, сейчас, здесь — и кончить все разом? Если набрать воздуха и поплыть изо всех сил вниз, до отказа — назад дороги уже не будет… Нет, на это тоже нужна воля, нужна решимость… А что останавливает? Надежда. Надежда на что? Ни на что. И тем не менее — надежда… Но ведь ты не хочешь жить? Не хочу… Но и умирать не хочу… Жить не хочешь, умирать не хочешь — так что же тебе нужно? Не знаю… Не знаю! И мать жалко. Если ее так, обухом по голове… Ведь для нее это будет конец… Я не Сергей, я не могу — перешагнул и пошел. У него хоть идея есть для оправдания. А у меня что?»
