Получилась неловкость. Русанов чертыхнулся в душе: поди знай, вот так, ни с того ни с сего задел человека, а ведь и в мыслях не было. Пробормотав что-то невнятное, он напялил пальто и побрел к себе.
«Пустынники. Святители… Постом и молитвою… — ворчал он, поднимаясь по лестнице в номер. — Тоже мне… Протопоп Аввакум в юбке… Эх, нетерпимость российская! И ведь самой небось не весело, и я как оплеванный…»
Уснул он сразу, едва донеся голову до подушки…
Весь следующий день Русанов провел в беготне по учреждениям, имевшим отношение к его командировке. Опыт и выработанная годами хватка позволяли ему не тратить лишних нервов и спокойно, не особенно вникая даже, делать свое привычное дело. Уже с порога он знал, кому что сказать, кому улыбнуться, когда сделать подчеркнуто серьезный вид или просто стерпеть очередную глупость. Конечно же одного нужного человека не было на месте, другой не отвечал на телефонные звонки, третий просто так, на всякий случай, разыгрывал недоумение и никак не хотел понять, что от него требуется. Но к концу дня все так или иначе удалось наладить, и дела пошли сами собой — не медленно, не быстро, а нормально, то есть как всегда, когда в устоявшуюся рутину вдруг неожиданно включается новый импульс и громоздкая машина, нехотя, сопя и ворча, начинает постепенно набирать обороты. Важно одно — начало: потом машину уже никто остановить не сможет, и она сама, через ахи и вздохи, отнекивания и проклятья, но доведет начатое дело до неизбежного конца.
Вчерашняя старуха, однако, не выходила у него из головы. В душе остался какой-то осадок, недовольство собой, и Русанов знал, что не избавится от этого до тех пор, пока чем-нибудь не загладит свою неловкость.
Вечером в ресторане, расплатившись по счету, он долго топтался в вестибюле, дожидаясь момента, чтобы у вешалки никого не было. Наконец вестибюль опустел. Старушка не замечала его. Она сидела на стуле, курила и смотрела в одну точку. Русанов кашлянул.
— Извините меня. Я тут вчера допустил некоторую бестактность…
— Вчера? — недоуменно переспросила старушка. — Ах, да… Я не сразу вас вспомнила. Да нет, я не сержусь. Не вы один так. Я привыкла… А вы, наверное, приезжий?
— Приезжий. Из Москвы.
— Из Москвы?.. У меня там дети — дочь и сын.
— Взрослые?
— Взрослые. Трое внуков. Старший школу кончает… А вы надолго к нам?
— Не знаю еще. Как дела пойдут. Буду, наверное, каждый вечер ходить сюда ужинать.
— Милости просим. У нас здесь не так уж плохо.
— Не плохо. Чаю вот только нет.
— Да, чаю нет, — согласилась старушка. — Вернее, то он есть, а то нет. Я и сама не знаю почему… А вы правда чаю очень хотите?
— Я, видите ли, водки выпил. Но от чаю бы не отказался. День был очень хлопотливый, — признался Русанов.
— Хотите, я вас к себе приглашу? Чаем вас угощу, а вы мне про Москву расскажете… Я здесь недалеко живу.
— А это удобно?
— Удобно, удобно. Подождите, будьте добры, минут десять. Мы сейчас закрываем.
В переулке, куда они свернули с площади, было темно, и снег здесь не убирали с неделю, не меньше. Морозило, как и вчера, но метель улеглась. Русанов шел след в след за старушкой, глядя в ее согнутую спину. Серый брезентовый балахон на ней топорщился углами и издавал на морозе жестяные звуки.
Старушка жила в приземистом белом домишке с фундаментом почти в человеческий рост. Вход был со двора, где к стене дома прилепилось деревянное крыльцо с покосившимися стойками и скрипучими ступеньками. При их приближении с крыльца шарахнулись в разные стороны кошачьи тени, но отбежали недалеко и там уселись в кружок, как будто ожидая чего-то. «Заждались бедняги. Сейчас, сейчас», — закивала головой старушка, обивая о ступеньки снег с валенок.
Она провела его в крохотную комнатенку, обклеенную светлыми обоями. Половину одной стены занимала изразцовая печь с медной заслонкой, начищенной до блеска. На полу у печки лежала поленница дров, сложенных так, как дети складывают спички. Выцветший абажур на лампе, кожаный продавленный диван, аккуратно застеленная кровать… В углу в рамках висели две фотографии: старинный, в рост, снимок молодой женщины в белом платье, опиравшейся одной рукой на туалетный столик, заставленный цветами, и двоих малышей — мальчика в матроске и девочки с пышным бантом, — чинно, рядышком сидевших на одном стуле.
Посреди комнаты, прямо на обеденном столе, лежал толстый кот. При их появлении кот поднялся, зевнул и, выгнув спину дугой, начал медленно, с наслаждением, скрести когтями по скатерти.
— Брысь, баловень, не видишь — гость у нас? — прикрикнула на него старушка.
Кот грузно шлепнулся на пол, а затем перебрался на диван, на мягкую плюшевую подушку, и там затих.
— Сейчас я чайник поставлю… Вас как зовут? Николай Ильич? А меня Наталья Алексеевна. Вы пока располагайтесь, я быстренько, надо зверей накормить, намерзлись небось, пока меня ждали…
