Алексей не стал рассказывать Владимиру о своей поездке в Межгорье, хотя потребность в этом испытывал. Ему казалось, что, распрощавшись с домом Насти, а затем с разъездом, он потерял все. Его не интересовали ни собственная судьба, ни заботы людей, занятых привычным и очень нужным делом. Когда он пришел в цех, все здесь происходило как будто само по себе, без его участия. От старого осталась только тревога за Настю. Она обострилась, и чем больше Алексей думал о Насте, тем злее ненавидел войну.
В начале смены табельщица Люда передала Алексею письмо. В предчувствии новой беды Алексей нервно распечатал конверт, и перед его глазами запрыгали строчки, написанные порывистым почерком Жени Селезнева. Всегда веселый и многословный, Женя на этот раз был лаконичен и беспощаден. Он сообщал Алексею о невосполнимой утрате — гибели Николая Чуднова, который был другом многих заводчан.
Умер Коля на руках Жени от ран, полученных при взрыве мины.
Письмо выскользнуло из руки Алексея, и его тотчас поднял Сашок. Он же подставил плечо своему бригадиру, резко отступившему на шаг к станку. Сашку показалось, что Алексей падает, но он стоял прямо, как вкопанный, склонив голову.
Сашок уже прочитал письмо, протянул его подошедшему Чердынцеву, и так пошло оно из рук в руки, от станка к станку.
— Ну, гады! — закричал Костя Маскотин. — Это вам даром не пройдет! Чтобы такого парня угробить! Живыми их закапывать надо к чертовой матери! Эх, если бы не глаз…
Маскотин рванул ворот тельняшки, словно его кто-то душил, и побежал к своему полуавтомату. Он с такой силой швырнул на стол деталь, что она звякнула пронзительно на весь пролет, и сразу все вдруг точно очнулись от тяжелого забытья. Костя уже прошил сверлами деталь и кинул на станок новую, лихорадочно пробежал цепкими пальцами по рукоятям, и казалось: не только дробно содрогается гигантский станок, но и самого Костю Маскотина колотит дрожь злобы и отчаяния.
Никто ничего не стал говорить. Все молча разошлись по своим станкам, и в цехе начался настоящий бой работы, в гуле и грохоте которого глохли и вновь клокотали боль, ненависть и злость.
Один Алексей вяло передвигал по каткам рольганга детали, подтаскивал их к станку Сашка, а потом и сам взялся за рычаги, отпустив своего выученика на обеденный перерыв.
Алексей работал как будто на ощупь, не вглядываясь в деления шкалы, но в то же время видел, а может быть, ощущал допустимые пределы. Перед глазами же его стояло лицо Николая Чуднова. Он, как и в тот далекий день, слегка склонил голову; взгляд его черных глаз был задумчив и спокоен, на лоб скатились крупные кольца волос. Временами лицо Чуднова расплывалось, и вместо него возникало новое видение.
Это была Настя — задорная, увлекающая в какую-то неведомую дорогу; далеко-далеко звучал ее голос: «…Мой, мой!.. Погибнешь, но — мой!»
Рычаги станка пружинисто прыгали в руках Алексея, оп как будто владел сейчас не могучей стальной машиной, а касался пальцами клавиш неведомого инструмента, и почудилось даже, что где-то звучит возвышенная симфония. Так Алексей не работал еще никогда, да, верно, уж и не поработает.
Утром он пошел к Грачеву в партком. Ждать пришлось недолго. Седая женщина, сидевшая в приемной, прошла в кабинет и тотчас пригласила Алексея.
В тот момент, когда Алексей переступил порог кабинета, Грачев разъяснял кому-то по телефону новый почин авиационных заводов страны. Алексей быстро схватил суть этого почина: сверх плана первого квартала на личные средства работников авиазаводов предстояло построить самолеты для одной истребительной дивизии, одной дивизии штурмовиков и для одного полка бомбардировщиков дальнего действия.
Положив трубку, Грачев заулыбался и пошел навстречу Алексею.
— Вот это гость! Очень рад! Как слышал, работы у нас добавилось. Садись, Алексей Андреевич, рассказывай, как вы там без меня? — Только теперь он заметил необычное состояние Алексея, сменил тон и, пристально посмотрев в глаза, спросил: — Что-нибудь произошло? Может быть, смогу чем-то помочь?.. Ну чего ты молчишь? Пришел и молчишь. А ну расшевелись, если чего не ясно, спроси. — Он встал с кресла, протянул руку через стол и сжал локоть Алексея…
— Да, Аркадий Петрович, — заговорил Алексей, — за помощью и пришел. Прошу не отказать.
— Говори, говори! Выкладывай, в чем твоя просьба. Тебе всегда помогу, если в силах.
— Слышал, что формируется добровольческий корпус, из уральцев. Очень прошу рекомендовать…
— Ну, Алексей… — откинувшись в кресле и расслабившись, протянул Грачев. — Нашел кого просить. Знаешь ведь, что ты здесь нужен. Если бы я сам не из картерного и был не в курсе… Мне-то обстановка знакома. Людей в обрез, детали тяжелые, работа сложная. Новичка раз-два не обучишь, вспомни, как сам плюхался.
— Знаю.
— Тогда зачем же ты пришел?
— Потому что иначе не могу. Я вообще не привык просить. И никогда ничего не прошу. А сейчас мне очень нужна ваша помощь. Идти мне больше не к кому. — Алексей склонил голову, уперся подбородком в сжатые кулаки и умолк.
