А то, что махорку не поменял на базаре, — разве это важно? Все равно ведь не напасешься этих пачек на все дни войны. Не поел вдоволь хлеба, зато отведал консервированной колбасы и даже шоколада. И тут мысли переходят к главному событию дня — появлению в доме летного экипажа, прибывшего с далекого Севера, где служит друг детства Коля Спирин — одногодок брата. И снова получилось неладно. Иван Васильевич, такой веселый, открытый и, наверное, честный человек, вдруг увязался за Клавой и Алкой. Но ведь не каждый раз так приходится: день за днем — в воздухе; и под огнем зенитных батарей летают, и в любой момент истребитель может из-за облачка вынырнуть… Однако всем, кто живет во дворе, хорошо известно, что из себя представляют Клава и Алка. Им — война не война: патефон каждый вечер крутится, фокстроты, танго, смех заливистый слышны из окна их полуподвальной квартиры. А может, и нет в этом большой беды: не каждый веселит заезжего человека, особенно если он с фронта… Клава еще совсем молоденькой помнится Алексею. Когда он бегал то двору в коротких штанишках, Клава была стройной. Коса, пышная и золотистая, лежала на ее спине. И за эту косу нередко таскал ее подвыпивший Яшка-шофер — отец Алки. Сама же Алка выходила во двор замазюканная; она часто голосила пронзительно, когда ее били ребята за вредность, и размазывала грязь вместе со слезами по толстым щекам. Теперь Алка — барышня, рано познавшая жизнь взрослых, потому что Клава сразу после отъезда мужа в армию дала, как она выразилась, себе волю. Мужчины постоянно стали бывать у нее, и еще неизвестно кто — мать или дочь — больше привлекали в дом любителей повеселиться. Обе они не уступали в удали, неважно, в чем она проявлялась — в песнях ли, в пляске ли топотухе, или в острой словесной перепалке. Но вот что важно: они успевали не только от души погулять, но и работать с утра до позднего вечера. И в госпиталь бегали, безвозмездно помогая там санитаркам в черной работе, а когда требовалось, и кровь сдавали для переливания раненым бойцам…
Старые, еще дедовские, часы пробили половину двенадцатого. Алексей решил, что Иван Васильевич и Виктор уже не вернутся, и пожалел о столь быстро промелькнувшей встрече. Он даже не то что записочки не черкнул Коле, но и на словах не передал ему привета и благодарности. Увидеть же Ивана Васильевича завтра вряд ли удастся. Завтра вновь надо спешить на завод, к своему станку.
В цехе снова простой. Отключили силовую энергию, и всех рабочих рассовали кого куда. Алексей в этот день очутился в цехе нормалей. Он и представления не имел о таком цехе и слово это «нормаль» услышал впервые от Круглова.
— Пойдешь в цех нормалей на завод-два, винтики-шпунтики перебирать. Смотри не застынь там: работка как раз для твоей прабабушки.
Так и не поняв, что имел в виду мастер, Алексей миновал с десяток корпусов, а затем и ворота для грузовых машин. Здесь начиналась территория родственного, недавно эвакуированного завода. Алексей вошел в цех, который сразу поразил своими размерами: не одно футбольное поле могло бы разместиться здесь. По всему было видно, что цех построили совсем недавно, — еще сыростью пахло от стен и железобетонных опор, следы известки белели на квадратных плитах пола, и мало встречалось людей. В соседнем корпусе стучали пневматические молотки напористо, без передышки. Через арку, которая вела в другой, еще более просторный цех, видны были матово-серебристые фюзеляжи бомбардировщиков. Возле них, вверху, внизу и на крыльях, копошились слесари-сборщики. И эти самолеты, и работу вокруг них Алексей тоже увидел впервые. Автоматные очереди пневмомолотков звучали все громче, перехлестывая друг друга. Уже не различая никаких других звуков, кроме оглушительного треска, Алексей наконец увидел, чем заняты здесь люди. Тысячами заклепок намертво сшивали они корпуса машин. Самолетов было много, и Алексей почувствовал радость, наполнившую его грудь. Так вот для каких могучих птиц делаются моторы!..
Замедлив шаги, Алексей во все глаза смотрел на слесарей-сборщиков, на их красивую и, как показалось ему, чудодейственную работу. Она представлялась непостижимой, а главное, самой нужной. Вот так бы и ему — забраться на могучее серебристое крыло с молотком!..
«Все равно что в бою», — подумалось Алексею, но он почувствовал укор: разве можно сравнивать? Бой есть бой. Только там, на фронте, человек имеет право сказать самому себе: в эти трудные дни он сделал все, что мог.
После всего увиденного обстановка в цехе нормалей показалась нудной и никчемно тихой. Какая-то черноволосая девушка, очень похожая на цыганку, сидела возле новеньких, плотно сколоченных ящиков и, словно четки, перебирала еле различимые предметы. К ней и подвел Алексея старший мастер этого цеха Степан Евстигнеевич Тихомиров. На крупном, широком лице его лежала печать невозмутимого покоя, скорее, безразличия. Голос звучал мягко, как-то не по-мужски, слышался правильный московский выговор.
