— Это не разъезд ли твой вшивый — секретный?! Скажи курам — и те захохочут.
Круглов сплюнул и пошел своей порывистой походкой, крепко и широко ставя чуть косолапые ноги. Проходя очередной вагон, он заглядывал в записную книжку и сличал номера. Однако до конца состава не добрался: за спиной послышалась трель милицейского свистка, а вскоре — возбужденные голоса.
— Стой! — отчетливо скомандовал зычный голос.
Круглов остановился и рядом с начальником станции увидел милиционера в белом воинском полушубке.
— Следуйте за мной! — сказал он столь внушительно, что Круглову пришлось повернуться и шагать к вросшему в сугробы зданию вокзала. Впереди шел милиционер, замыкал шествие начальник станции, который не переставал ворчать по поводу того, что бродят тут разные типы: вот и на прошлой неделе обезвредили одного гуся лапчатого.
В центре накуренной комнатушки гудела железная печь с трубой, просунутой в обитое жестью окно. Круглов увидел коренастого человека в гимнастерке. На груди желтела полоска, напоминавшая о том, что этот человек участвовал в боях и был тяжело ранен. Он и оказался уполномоченным Наркомата внутренних дел, но об этом Круглов узнал позже.
Теперь не до разговоров было уполномоченному. Он прижался щекой к диску репродуктора и напряженно слушал. Сказал только:
— Парад на Красной площади. Сталин говорит.
Круглов лишь сейчас сообразил, что день сегодня особый, праздничный. Но не ожидал Круглов, как и все наверное, что в Москве состоится традиционный парад. Слишком напряженное было время, враг рвался к Москве через окружившие ее противотанковые ежи, траншеи и рвы. И вот в этот грозный час председатель Государственного Комитета Обороны, Главнокомандующий Вооруженными Силами страны произносит речь, которую слушает весь мир. Произносит с трибуны Мавзолея, поздравляя всех советских людей с двадцать четвертой годовщиной Октябрьской революции. Он говорит, что вся страна организовалась в единый военный лагерь и она осуществит разгром немецких захватчиков. Осуществит потому, что ведет освободительную, справедливую войну.
Волнение теснит грудь, мешает Круглову слушать. Он переводит дыхание и вновь старается уловить каждое слово, доносящееся из репродуктора. «За полный разгром немецких захватчиков! — говорит Сталин. — Смерть фашистским оккупантам! Да здравствует наша славная Родина, ее свобода, ее независимость! Под знаменем Ленина вперед к победе!»
Далекое ликующее «ура» неслось из репродуктора, а потом вступил в свои права походный марш, под который боевые роты уходили на защиту Москвы…
Уполномоченный подошел к столу, закурил и, не тая улыбки, сказал:
— Вот так-то! Стоит Москва да еще праздник празднует! Это — сила! Ну, с чем пришли? — спросил он, не переставая дымить самокруткой и внимательно рассматривая Круглова, одетого в потрепанное пальто и вислоухую шапку, скрывающую половину лба.
— Да вот, — поспешил вступить в разговор начальник станции. — Задержали подозрительную личность. Ходит по путям, во все вагоны заглядывает, отметочки в блокноте делает. Считаю, обыскать бы его, может, и фотоаппарат при нем…
— А что скажете вы? — спросил уполномоченный.
— Скажу, что бдительность у вас на высоте. Не то что в других местах. Я вон десяток полустанков прочесал, а никто не спросил, что мне надобно. Почитайте вот бумагу. — И Круглов положил перед уполномоченным письмо с гербовой печатью.
Уполномоченный прочел документ и посмотрел на Круглова с нескрываемым уважением. Затем он порывисто поднялся, вышел из-за стола и обеими руками сжал руку Круглова.
— Да ты, брат, самый нужный сейчас человек! Я ведь, понимаешь ли, недавно с передка. Там — вот как самолеты нужны! Зарез без них. Поверь мне, битому-перебитому, если бы не техника, не удержать нам немцев под Москвой. Да ты садись, — пригласил уполномоченный, подставляя Круглову стул. — Ты представь, что бы мы делали без вас, тыловиков! Зарез бы получился, говорю, форменный зарез. — И он провел пальцем по горлу. — Я это вот так понимаю!.. Сейчас мы тебя чайком отогреем и, будь уверен, разыщем твою потерю, не на нашей станции, так на другой.
Чай был едва подкрашен заваркой, но горячий. Уполномоченный наливал в стаканы из большого алюминиевого чайника, который снял с раскаленной плиты.
