Станок Алексея уже стоял в рамке опалубки, залитой бетоном. К началу ночной смены на нем наверняка можно будет работать. Сейчас надо воспользоваться случаем и попросить мастера Круглова открыть пропуск. Тогда он сможет побывать у мамы в больнице.
Круглов разрешил, и Алексей быстро зашагал к проходной. Влажный весенний воздух, еще перемешанный тут, вблизи завода, с запахом перегоревшего масла и металлической пыли, бодрит Алексея, и он почему-то думает не о предстоящей встрече с мамой, а о Нине. Солнце так ярко освещает все вокруг, а вдоль тротуаров так звонко стремятся веселые ручьи, что на душе невольно становится радостно и безмятежно. Если бы можно было увидеть сейчас Нину, взяться с нею за руки и брести неведомо куда, сладко зажмуря глаза от солнца! И он твердо решает: как только вернется из больницы, сбросит с себя эту рваную, промасленную телогрейку, переоденется и пойдет в центр города, к театру, где непременно встретит Нину.
Воображение Алексея рисует ее задумчивые глаза, длинные шелковистые волосы, мягко касающиеся плеч. Он слышит ее негромкий голос. Она радостно и удивленно восклицает: «Алеша! Это вы?» И Алексей склоняет голову, берет тонкую белую руку Нины и прикасается к ней губами.
— Алеша! Это вы? — вдруг слышит Алексей и вздрагивает. Вздрагивает скорее не от удивления, а от ужаса: неужели эта девушка в длинном черном пальто, воротник и рукава которого оторочены мехом, таким же золотисто-каштановым, как ее длинные, падающие на плечи волосы, и вправду Нина? И если это она, в каком же жалком виде предстал он перед ней?
Нина протягивает белую узкую ладонь, и Алексею ничего не остается, как вытащить из кармана телогрейки свою грубую, иссеченную металлом руку.
Они здороваются, и Алексей видит смеющиеся глаза Нины, слышит слова, больно западающие в душу:
— Какой вы смешной, Алеша… — Алексей молчит, продолжая испытывать неловкость. — Наверное, с работы? — спрашивает Нина, и глаза ее уже не смеются, а смотрят, как обычно, задумчиво. — Что же вы молчите? Устали?
И только теперь Алексей овладевает собой, стараясь принять независимый вид.
— С работы. Сутки не был дома. А вы — в театр?
— На репетицию. Мы ставим новый балет. Работаем день и ночь. Устаем ужасно. Не поверите — ноги ну прямо как не мои — болят. Очень рада была увидеться с вами. Да! — вдруг восклицает Нина. — Я слышала по радио о ваших рекордах! Вы теперь — знатный в городе человек. Поздравляю! Но я очень тороплюсь. У нас строго. Опаздывать нельзя ни на минуту.
Нина машет рукой и спешит вниз по улице, но вскоре останавливается.
— Приходите на премьеру! Ровно через три дня.
Смысл этих слов не доходит до сознания Алексея. Он постоял некоторое время на том месте, где встретился с Ниной, и, постепенно приходя в себя, пошел дальше. «Какой вы смешной…» Смешнее некуда: из рукавов торчит грязная вата; серые шерстяные чулки, в которые заправлены ватные штаны, прохудились, ботинки уродливо расползлись.
А ручьи продолжали звенеть, горячие солнечные лучи ласкали лицо. Несмотря ни на что, Алексей ощущал радость жизни и глубоко вдыхал легкий воздух весны…
В саду больницы чернели стволы лип, у подножия которых серебристо слезилась снежная целина. Алексей скользил по узкой тропе, что вела к главному корпусу, стараясь подавить неясную тревогу. Тревога эта возникла, едва Алексей вошел в больничный сад. Он вдруг отчетливо понял, что ее усиливало обновление природы — рыхлый тающий снег, источавший запах водянистого мороженого, чистая прозрачная капель, градом летевшая с карниза крыши, яркий, беспощадный свет.
В приемном покое к Алексею подошла непонятно как очутившаяся здесь Мария Митрофановна. Она положила руку на локоть Алексея:
— Мужайтесь, Алеша, — тихо произнесла она. — Я с ней была до последней минуты. Это произошло только что. Идите проститесь…
И сразу мир содрогнулся, отступил от Алексея, стал безучастным к нему. Он ощутил себя абсолютно одиноким среди продолжающейся вокруг теперь безразличной ему жизни. К горлу подступил ком и сдавил дыхание. Алексей заторопился вверх по лестнице, в палату, где лежала мама, а ноги словно одеревенели и еле двигались. Он поднимался очень долго по серой холодной лестнице и вошел наконец в коридор с низким сводчатым потолком, приблизился к открытой в палату двери, осторожно заглянул в нее.
Возле окна, где стояла кровать мамы, глыбилось что-то черное. Алексей понял, что это и есть мама, покрытая с ног до головы черным суконным одеялом. Заставить себя переступить порог палаты и подойти к маме Алексей не смог. Он повернулся и медленно пошел через коридор, стараясь заглушить голос собственной совести, твердивший ему, что маму оставлять одну нельзя, и нельзя уйти сейчас отсюда, не простившись с нею. «Но ведь это уже не мама! — пронзила его страшная мысль. — Мамы больше нет и никогда не будет».
Он спускался по лестнице, цепко держась за холодные перила. Уже в самом низу его догнал плотный низкорослый человек в белой шапочке и туго стянутом за спиной халате.
