— Милая, — сказал однажды утром Людовик, который, стоя перед зеркалом, тщетно пытался справиться с застежками своего нового, сшитого по самой последней моде и потому на удивление короткого, едва доходившего до талии, плаща, — милая, почему бы вам не отправить эту наглую Одетту в монастырь? Я слышал, она хвалилась тем, что король не проживет без нее и дня.
Изабелла закинула руки за голову и сказала с улыбкой:
— А почему бы вам, Орлеан, не заточить вашего портного в темницу? Этот наряд вам решительно не к лицу. Он вас просто уродует. Конечно, ноги у вас длинные и стройные… и плащ позволяет их видеть… но зато плечи и грудь кажутся большими, как у горбуна…
— Если вы и дальше намерены столь же придирчиво меня рассматривать, — ответил Людовик, — то мне придется опять раздеваться, чтобы облегчить вам задачу. И я, — добавил он игриво, — не прочь вернуться в постель. — Но Изабелла замотала головой, и Орлеан вновь занялся непослушными застежками. — Что же до плаща, — проговорил он, — то нынче так носят. И если я прикажу наказать портного, обшивающего, кстати сказать, едва ли не весь двор, то люди подумают, будто я тупица, не умеющий порадеть о собственных интересах.
Вот именно, — кивнула Изабелла. — Так же подумают и обо мне, если я велю разлучить короля с его любовницей. Все знают, что она заботится о больном, что в ее присутствии он смирен и кроток и что лекари в один голос твердят, будто Одетта — это незаменимое целебное снадобье для нашего бесценного Карла. А я — его жена и, значит, не могу сделать ничего такого, что могло бы ему навредить. И бог с ним с ребенком… Было бы странно, если бы они так ни одного и не нажили. Тем более это девочка… Слушайте, Людовик, — внезапно закончила королева, — а отчего бы вам не подойти ко мне да не наклониться пониже? Я сама застегну этот ваш плащ — иначе вы провозитесь с ним до второго пришествия…
Спустя несколько дней Изабелла, которая давно, с самого дня нового приступа болезни, не навещала мужа, решила зайти к нему в комнату и если не поговорить со страдальцем, то хотя бы взглянуть на него. Многие пытались убедить ее не делать этого, и Орлеан, разумеется, тоже присоединил свой голос к общему хору, однако королева проявила настойчивость и потребовала, чтобы перед ней открыли дверь мужниных покоев в Сен-Дени. Красавица испытывала сильный страх, почти ужас, она вовсе не хотела идти к Карлу, но — ив этом женщина не призналась никому, даже своему любовнику — ей приснился странный сон. Карл, нарядно одетый, в королевском венце, стоял в одиночестве посреди зеленого цветущего луга и, грустно улыбаясь, манил ее к себе. Изабелла проснулась в слезах, долго молилась в дворцовой часовне, а потом приказала проводить себя к мужу.
— Карл, мой бедный Карл! — прошептала эта надменная женщина, когда, неслышно ступая по тонкого плетения пушистой циновке, заменявшей ковер, приблизилась к больному. Он сидел в креслах и бессмысленно глядел на пылавший в камине огонь. На лице у Изабеллы появилось выражение ангельской кротости. В эту минуту она искренне жалела супруга и надеялась, что ее приход порадует его. Однако чуда не произошло.
— Одетта, это ты, мое дитя? — хрипло прошептал король и обернулся. Завидев Изабеллу, он издал жуткий вопль, схватил неосмотрительно оставленную подле него шпагу, извлек ее из ножен и устремился к жене.
— Умри! Умри! — рычал он.
Королева попятилась к двери, зовя на помощь. Сумасшедший сделал резкий выпад — и Изабелла, дабы избежать смертоносного удара, схватилась обеими руками за чашечку рукояти. Карл тут же потянул шпагу к себе — и острое стальное лезвие скользнуло между пальцев женщины. Брызнула кровь. Королева громко вскрикнула, повернулась к мужу спиной и кинулась к выходу. Дверь распахнулась, и бледная, с окровавленными ладонями Изабелла упала на руки герцогу Орлеанскому.
— Вы ранены, государыня? — спросил он, тревожно заглядывая ей в лицо. — Это ваша кровь?
— Да, — гневно ответила королева. — И пускай эта кровь падет на голову безумца! Я проклинаю своего мужа!
Могущество королевы все возрастало. Ни одно решение, касавшееся судеб обедневшей, окруженной врагами Франции, не принималось без ее ведома. Давно канули в прошлое те дни, когда Изабелла жаловалась Орлеану на притеснения, чинимые ей королевской родней. Дядья ее мужа умерли, в живых оставался лишь Филипп Бургундский, который склонился перед волей огненноволосой красавицы (с некоторых пор Изабелла начала красить волосы в темно-рыжий цвет — она неумолимо седела, и как-то один из ее возлюбленных, играя поутру распущенными длинными прядями, воскликнул изумленно: «А я думал, у белокурых седины не видно!»). Тем более что она ничуть не возражала против того, чтобы престарелый герцог все увеличивал и увеличивал свои и без того немалые богатства.
