— Ругается, — рассмеялся Антон. — Но я решил. Место какое — с ума сойти можно!
Синельник Петр Петрович знал хорошо, может быть, лучше, чем кто-либо другой. Помнил, как родилось там хозяйство, а прежде располагалась усадьба управляющего, да еще были старые конюшни, где растили для завода лошадей, без которых в ту пору, когда Петр Петрович был мальчишкой, производства быть не могло. Что знают нынешние молодые про Третьяковский завод? Бедолажное предприятие, все время где-то сбоку припека, оно и прежде было таким, так уж обделила его судьба.
Найдин пошел на завод пятнадцатилетним парнем, в ту пору за счастье считал: попал на предприятие, потому как мест рабочих в Третьякове не было, а мотаться без дела — с голоду погибать. Многие покидали город, подавались в столицы, но и там, говорили, не так уж и сладко было, дело найти себе трудно. Заводские жили в Поселке. У него не было названия, так и называли домики, разбросанные по склонам вокруг котловины, где стояли цеха подле пруда. Строились здесь обстоятельно, ставили избу, обносили бревенчатым забором, водили свою живность. Дело это шло еще, может быть, с середины восемнадцатого века, как откупил Турчанинов у казны завод. Ворочали-то на нем крестьяне-крепостные, они и работники были, они и хозяйство вели, ведь еще, говорят, и перед революцией останавливали домну во время сева и сенокоса, да и другие цеха редели, печи гасли. Так уж повелось тут от поколения к поколению, что без своего хозяйства заводскому люду жить нельзя, это и выручало в голодные годы. Держать корову, птицу, свиней считалось делом обычным, да еще огороды имелись, а третьяковская картошка славилась в округе — почвы были песчаные, и росли здесь клубни крупные, разваристые, на тарелку кинут — распадаются, блестят, словно на них кристаллики.
Уж когда Найдин работал на заводе, помнил, как, бывало, Поселок квасил капусту. Загодя готовили бочки, а потом в выходной, чуть ли не открыто, всем напоказ, семьями рубили кочаны, выкладывали на солнце кочерыжки, чтобы они наливались сладостью, ими одаривали ребятишек. У каждого хозяина имелся свой «секрет» засолки. Кто клал в капусту травы, собирая их на болоте или в лесу, кто — ветки дикой вишни, клюкву, яблоки, — разная получалась капуста. Засолка ее была рабочим праздником. Да вообще жили тогда кучно, иногда в погожие праздничные дни собирались подле пруда, играли в лото, играли на медяки, азартно, и «банкир» орал на всю поляну, доставая фишки-бочата, на своем языке: «девяносто девок», что означало 99, или «барабанные палочки», это уж 11, или «топорики» — 77… Много было всяких присказок.
А попал на завод Найдин так. В гражданскую цеха изрядно разорили, оборудование износилось, печи варили плохое железо, а денег — восстанавливать цеха — не было, так и порешили власти поставить завод на консервацию, не до него. Были другие — крупные, о них и заботились в первую очередь. И Поселок закручинился, хоть и было почти у каждого свое хозяйство, но мастера не могли шемоняться без дела: кто привык у огня трудиться — по огню тоскует. Тосковали и в Поселке, посылали в разные большие города ходоков, и где-то в году двадцать пятом пришло решение: отдают завод в концессию, в распоряжение английского акционерного общества «Лена Гольдфилдс Лимитед». Видать, англичанам было выгодно. Получали они право добывать горные богатства, включая золото, строить и оборудовать заводы, фабрики, мастерские, а за то обязались поднимать горные разработки и металлургические заводы на основе передовых достижений науки и техники. Об этом прослышали быстро, и те, кто покинул Поселок, стали возвращаться. А надо сказать, изб с заколоченными окнами было тогда немало, но они постепенно оживали. Ждали: приедут англичане, но появились русские, служащие концессии, народ среди них был разный, больше чиновный люд из горного ведомства, военные, несколько инженеров, таких раньше в Третьякове не знали — это были инженеры высоких рангов, видно, наголодовались, пошли с охотой на службу к концессионерам. Брали на работу не только поселковых, да их бы не хватило, но и из города, даже приезжих. Кто попал тогда, тот и попал, но года через четыре снова потребовались рабочие. В комнату найма Найдин стоял в очереди два дня. А что было делать? Парень он вырос здоровый, дома мать хворая, болезный младший братишка и голопузая сестра. В городе к той поре пооткрывали лавок, товаров в них было много, на рынке — большой обжорный ряд, там чего только не пекли, не варили, не жарили, но без денег — облизывайся. Конечно, поселковым по гудку от дома до проходной пешим ходом — ерунда, а не дорога, а ему версты четыре топать, хоть в мороз, хоть во вьюгу, опоздать нельзя, да молодым ногам не путь, важно, чтобы было дело, и стоящее, за которое не так уж плохо и платили. А работы на заводе развернулись прытко, запустили механические мастерские, кузницу, штанговую электростанцию, тут же готовили к пуску домну, мартеновские печи.
