Он пошел к огню, там можно было больше заработать, хотя взяли его туда с неохотой, но начальник цеха был из приезжих, сказал: «Пойдет. Пообвыкнется…» Однако старший печной его невзлюбил, был сам низкорослый, кривоногий, с вечно воспаленными глазами, в кожаном фартуке, — ни у кого более таких фартуков Найдин не видал, — может быть, старинный какой-то, еще от дедов, промасленный, будто железный, бугрился на груди. К работе привыкать было трудно, поставили наборщиком шихты, нужно было по команде старшего печного кидать вручную куски железа, гнутый лом, выбирая его из куч, в приоткрытый, пронзительно белый, — белей-то и не бывает, — огненный зев, и там это негодное железо мгновенно поглощалось огнем, вскипая, урча, по-особому квакая, и вся одежда промокала от пота, тело поначалу покрывалось волдырями, от которых не было спасения, только мать дома делала примочки из настойки алоэ, а потом он попривык и жил ожиданием, когда мастер возьмет пробу, ее прольют на металлический пол, и она начнет остывать, становясь тяжко-голубой. Мастер оглядит со всех сторон, покачает головой: нет, мол, не готово, и так до тех пор, пока по команде мастера не ударит набат, и тогда побегут все по местам, торопко, потому как наступил миг выдачи плавки, и хлынет кипящая, солнечно-белая струя со множеством взрывающихся фонтанчиков, озаряя нестерпимым светом все окрест, и хоть повторяется это каждый день, все же такое — всегда чудо, праздник… Он уж и не помнил ни фамилии, ни имени старшего печного, но все, что переживал тогда, все, что видел: и жар, и огонь, и черные лица после плавки, с провалившимися глазами, как всегда бывает после празднества, коль приходит похмелье буден, — помнит… Все это помнит.
Заводская жизнь тогда налаживалась быстро. От цехов протянули железную дорогу — это километров восемь, с главной магистрали, она и ныне есть, но пассажирские поезда по ней не ходят, ветка заводская. А ведь прежде все возили на лошадях: и руду, и шихту, и дрова для домны, пихту и коренья для мартенов, для того и рубили так беспощадно лес. Лошадей надо было много, потому еще в прежние времена поставили конюшни, стали сами разводить для тягловых целей лошадей. Говорят, давным-давно завезли сюда крепких животных, однако же и бег у них был прыткий. Никто толком не знал, откуда завезли такую породу. Кто говорил: башкиры продали, от них табун пригнали, а потом уж они тут оформились. Может быть, и так, но все называли ее турчаниновской, хотя ни в каких каталогах она не значилась. У Найдина после войны и Ворон был этой породы.
Места, где поставлены были конюшни, славились своей необычной красотой, воздух тут по утрам держался синий, и даль виделась сквозь него, как сквозь толстое голубое стекло, потому и название — Синельник, здесь и луга были просторные, на которых хорошо пастись молодняку, и бахча знаменитая, и поля. Тут и поставил себе дом управляющий. Он обновлялся, обрастал постройками. Из хорошего камня дом с колоннами выдержал много всякого. И пожары были, и из орудий по нему били, однако же приводили его в порядок. И хоть стоял он верстах в восьми, Найдин повадился туда ходить пешком, потому как обнаружил на чердаках огромные завалы книг и журналов. Как они там уцелели — неведомо. Он таскал их мешками к себе и в свободное время читал запоем. Более всего его привлекали книги по математике, они были разные, необычные, и он мог их читать, как другие читали романы.
Вот из-за этого он и сблизился со странным человеком, который состоял на службе у концессионеров. То, что это был человек необычный, Найдин понял сразу: служил он инженером, был высок, носил пенсне на сильном прямом носу, в непогоду надевал добротную шинель горного ведомства, она на нем сидела ладно. Говорил негромко, никогда не приказывал, а объяснял мастерам, что нужно сделать и как, и его слушались, хотя, надо сказать, рабочие приезжих концессионеров недолюбливали, да против них и говаривали по цехам часто: де, мол, люди эти временные, побудут, наработают, а потом уйдут, и не спускали им то, что прежде бывало привычным. Найдин раньше на заводе не работал, но слышал: у них в мартеновском редкий день проходил без аварии — или кого пришибет, или обожжет. А тут вроде бы все береглись, хотя тоже случалось. Но вдруг беда: в другой смене такой же, как и он, наборщик шихты во время завалки угодил под пламя, на нем занялись рубаха и штаны, весь он обгорел, кроме ног, обутых в сапоги. И тогда сразу же вспыхнул во дворе митинг, забурлило, зашумело вокруг, винили администрацию: плохо снабжают прозодеждой, требовали, чтобы семье погибшего заплатили крупную сумму. А однажды задержали зарплату, почему-то денег в кассе не оказалось, — и объявили стачку, завод простоял два дня. А вот печь мартеновская работала только потому, что этот самый инженер по фамилии Трубицын попросил о том рабочих.
