За ее головой светятся окна дома напротив. Еще один величественный старый дом, служащий убежищем совсем не тем, для кого был выстроен. Оранжевые и желтые окна того же оттенка, что и тыква на холодильнике, предназначенная для Хэллоуина. Пламя в мусорном баке заменило пылающий закат. Сегодня темноты не будет, пока резвятся дьяволы.
Я ставлю перед девочкой пластиковую миску и черпаком накладываю ей куриное рагу. Купить фарфор мне пока не удается.
Вон еще один костер. Это, похоже, горит куча листьев в переулке. Вокруг него собралась стайка подростков, бросают в огонь всякий мусор, чтобы пламя взвилось выше. Даже через закрытое окно я слышу звон разбиваемого стекла. На-деюсь, это закончится прежде, чем маленькие дети выйдут из домов завтра вечером. И вообще, куда смотрит полиция?
– Я это есть не буду, – девочка отталкивает от себя миску. – Воняет.
– Тигис приготовила это специально для тебя.
– Ну и ладно.
– Тогда ходи голодная, можешь хоть сейчас лечь в постель. – Меня разбирает зло, хочется говорить колкости. И что ей просто не поесть? Это просто чудо, что у нас сегодня курятина.
– Я больше никогда не лягу. – На лице такая гримаса, будто она сейчас заревет. Ее косичка расплелась, и одна прядь попала в миску. – В матрасе чудовище. У него ножик.
– Ты ляжешь в постель. – Я начинаю тянуть ее, потому что не позволяю себе схватить ее как следует, вернее, не доверяю себе. Когда я в таком настроении, ей может достаться.
Девочка кричит. Это не лучшая ее работа. Самый лучший свой крик она приберегает на три часа ночи. Голос пятилетнего ребенка – пронзительная сирена – вызывает в воображении хаос, представления об убийстве и поднимает меня с постели каждую ночь. Мальчик сказал, что чудовища не под кроватью, не в шкафу, они в матрасе и избавиться от них невозможно.
Если бы не этот крик, я бы восхитилась изяществом этого поворота сюжета. Он вызывает в ней крайний ужас. Нельзя крепко закрыть глаза, нельзя закрыть каждый квадратный дюйм тела одеялом, чтобы уберечься от чудовища в матрасе.
– Ну-ка, тихо. Готовься ко сну.
– Нет!
Я задумываюсь на секунду, не отшлепать ли ее… Она это заслужила. Но от этого все станет только хуже.
Педиатр говорит, что ей нужна строгая дисциплина, а за проступки надо усаживать на особый стул, прося подумать о своем поведении. В теории это как будто разумно. Я могу взять ее и положить в постель. Но она не будет лежать. Придется ее там удерживать. Чем это отличается от шлепанья?
– Хочешь тостов? – спрашиваю я. По-моему, это самое последовательное, на что я сегодня способна.
Она кивает с гораздо бо́льшим энтузиазмом, чем заслуживает разогретый хлеб. Я кладу в тостер два кусочка и нажимаю на рычаг.
– Где твой брат?
У двери кухни мелькает тень. Кажется, я слышу хлопанье крыльев. На секунду я замираю в нерешительности, и тут слышится скрип двери на лестницу.
Я успеваю схватить мальчика, когда его рука уже на ручке парадной двери.
– Далеко собрался? – Я говорю тем же тоном, каким говорила моя мама. Сразу становится ясно, что нужного результата этот тон не даст.
– На улицу, – говорит он.
– Никуда ты не пойдешь. По крайней мере, сегодня. Особенно сегодня. – У меня нет времени на споры. Мне надо быть в ресторане к началу смены через час, а бак с бензином у меня почти пуст. – Тебе надо сделать уроки.
Мальчик шипит, как змея, и, топая, начинает спускаться по лестнице.
Если он выйдет в ночь, он пропадет. Станет одним из ночных дьяволов, разжигающих костры и бьющих окна. Я не могу этого допустить.
– Вернись сейчас же. – Я бегу за ним и хватаю за руку.
– Отвали. – Он вырывает руку и толкает меня.
Я неудачно ступаю на край ступеньки, теряю равновесие, мною овладевает неизбежное тяготение. Я падаю. Такой беспомощности я не переживала с детства. Я падаю и ударяюсь коленом, бедром и плечом как раз перед дверью Тигис, дверью, которая в прежние времена, должно быть, вела в гостиную или салон. Я не ушиблась. По крайней мере, мне так кажется.
Мальчик, топая, подходит и становится надо мной. На лице нет никакого выражения. Он дергает дверь подъ-езда и выходит на улицу.
Это мой мальчик. Мозг подростка еще не вполне сформировался. Он совершил ошибку, неправильно рассудил. Или что-то отключилось и пересеклось?
– Вот таким человеком ты станешь? – Эти слова, адресованные моим дядям и кузенам, из уст мамы я слышала раз сто. Она так и не нашла лучшей формулировки для этой мысли. Ей никогда не удавалось пристыдить их или заставить вести себя иначе. Я чувствую, что звоню в тот же колокол и с тем же результатом.
Мальчик спускается по лестнице перед подъездом, я слышу его шаги. Я встаю не сразу. Смотрю через окно в двери на темно-фиолетовое небо. Пахнет горящим пластиком, но при этом я различаю и запах снега. Вскоре придется отыскать коробку с варежками. Она где-то на чердаке, где нож, пауки и какашки в банке. Придется бить задними крыльями, чтобы забраться в самые темные уголки чердака, потому что приближаются холода.
