Ночные журавли полностью

Гитару передавали из рук в руки. В тесноте за столом приходилось задирать гриф к потолку. Пели так же, как шли – одолевая поэтические страдания только раз! Потому что завтра никто не осилит тот же путь, как не сможет повторить сегодняшних романсов…

Перед сном я вышел из избы.

Звезды роняли с неба голубой иней. Его колючки дырявили голые плечи. Скрипел снег, не узнавая мои шаги. Я вдруг почувствовал – очень остро – свой терпкий человеческий запах, чуждый тайге.

Вернувшись в дымное логово, забрался на нары и бесшумно провалился в сон.

Но вскоре очнулся – ноги ломило, будто их собаки грызли! К тому же за дверью раздавался какой-то странный звук. Сосед на нарах не спал и объяснил мне, что, скорей всего, на пролитый кетчуп набежали зайцы!

Чтобы утихла боль в ногах, есть верное средство – ходить по снегу босиком. Пришлось опять выбираться из теплого спальника, идти по полу, спотыкаясь о рюкзаки, дрова и спящих товарищей.

Тихо открылась дверь, и я даже не сразу уловил взглядом белый комок, метнувшийся с крыльца. «Правда, зайцы», – равнодушно мелькнуло в голове.

Белый комок остановился у ближайшей пихты. Заяц вдруг встал на задние лапы и поднял – в лунном свете – огромные уши. Мол, не боюсь тебя, и ты меня не пугай!..

Лунный ореол побледнел, словно вышарканное драповое сукно. В воздухе стало теплей. Я улыбнулся на зайца, подумав, что завтра сменится погода.

В конце марта, когда сугробы заметно просели, было решено сжечь старую инструкторскую избу. Она стала опасной для случайных туристов: балки потолка прогнили и доски держались лишь на мерзлой глине.

А когда-то Олег целовался в ней…

Он был уже не новичок в туризме, а та девушка – из весеннего набора. За сезон стажеров на турбазе бывало до полсотни. Но приживалось не более десятка. В последующие два года их становилось втрое меньше, но кто оставался, тот прикипал к горам на всю жизнь.

История эта случилась лет десять назад. Зимний поход, опытные инструкторы и молодые стажеры. День начинался тревожно. По небу проплывали длинные рвущиеся облака. С тусклого солнца ветер сдувал серебристо-черненые блестки, предвещая метель.

Мерно скрипел под лыжами снег: хруст-хруст, хруст-хруст. Шумели вершины деревьев, роняя сухие сучья и черную кору на головы туристов. Вначале они шли легко и ровно друг за другом. Желание померяться силами со стихией лишь распаляло молодую кровь. Поземка стелилась по дороге, ласкалась к пушистым сугробам, рассыпала снежные завихрения у скал. Внезапные клубы снега, словно из-под полы больших пихт, приподнимали нижние ветви, стряхивая оцепенение тайги.

Метель выбивала тоску из души, словно пыль из одеяла. Поэтому настроение у Олега было хорошее. Разбойничий свист ветра слышался где-то в соседнем логу, ледяная волна его медленно поднималась за хребтом, становясь все громче и ожесточеннее. Туристы прислушивались – свалится гул в другой распадок или обрушится на них.

Пройдя половину пути, группа стала растягиваться.

Олег остановился на повороте, чтобы пересчитать людей. Из трех-четырех туристов, идущих кучно, всегда выделяется одна самая сильная пара ног, одна лыжная шапочка на упрямой голове, даже рюкзак на чьей-то спине – один, наиболее упругий.

Временами рев ветра становился тише. Будто стихал для передышки. Но уж лучше бы он дул непрерывно! Потому что в этом затишке возникают панические мысли: вдруг прошли уже нужный спуск? И придется возвращаться, кружить или подниматься на верхнюю дорогу! Олег верил, что метель подслушивает мысли путника. Он искал взглядом знакомые приметы. Вот на осиновой ветке трепещет сухой листок – держится назло ветрам, черный с желтыми пятнами и ледяным узором, словно линии судьбы на ладони. Вот лыжная палка утонула в снегу глубже обычного, нагнешься над ямкой и увидишь куржак по стволу – должно быть, чья-то нора.

Изба стояла на краю склона, кряжистая и задумчивая.

Зимой снег засыпал ее выше трубы. Обступившие пихты складывали на крышу отяжелевшие ветви. Трещали стропила. Сугробы душили окна, и с каждым днем все сумрачней и неприветливее становилось внутри дома.

Изба грустила о тепле, о голосах людей, о песнях под гитару. В ясные морозные дни проникали в избу через узоры на стекле мутные лучи солнца, высвечивая широкие нары, железную печку, обложенную камнем, березовые поленья с задранной корой, забытую с лета штормовку, серый зернистый иней на бревнах – будто чей-то долгий зимний сон.

Олег подошел к двери, отгребая ногой сугроб. Снял рюкзак, сразу почувствовав необыкновенную легкость во всем теле. Тоскливо заскрипело от его шагов стылое колючее эхо, словно жалуясь на свое одиночество. Олег вынул с низа поленницы дрова посуше, встал перед печкой на колени, отворив ржавую дверцу, и ласково поздоровался с копченым холодным нутром. Как священные дары, уложил на смерзшуюся золу свиток бересты. Достал спички из нагрудного кармана.

Робкий огонек слепо тыкался в ладони: то припадая на желтую хвою и вспыхивая ярче, то проваливаясь меж веточек и угасая. Едкий дым пополз из щелей дверцы.