С полминуты они таили дыхание, чувствуя, как сушит губы кипятковый воздух. Жена натягивала глубже шапочку и немного поеживалась, втягивая живот, похожий на белый груздь в молочной росе. Такой, бывало, найдешь в туманной ложбинке, будто споткнешься (сердце колотится тоскливо), встанешь перед ним на колени, а взять не можешь! Лишь пальцами осторожно трогаешь тугую плоть…
Первой парилась жена: пробегая веником по голеням и ступням, с шелестом, похожим на звуки мелкого летнего дождика. Она вытягивала поочередно ноги, носочками чуть вверх, плавно поворачивала их, пружиня на крепких икрах, и все убыстряла удары веником:
– Еще давай… только немного!
Иван плескал кипяток на камни, но жена уже не хлестала себя, а лишь прикладывала к телу, со смачными оттяжками, горячие лепешки распаренных листьев. После бросала веник и соскальзывала с полка вниз. Согнувшись и (у мужа мутнело в глазах), округляясь в бедрах, она набирала в тазик холодной воды. Умывалась с блаженством, задерживая прохладные ладони на горячем лице и прижимая локти к груди.
Когда жена уходила, Зорин зачерпывал, не глядя, кипятка из бака и привычным толчком бросал его на урчащие камни.
Разъяренный жар вылетал, как рой из улья, впиваясь в тело со всех сторон. Иван лупил себя без разбора, меняя руки – пальцы не выдерживали! А кожа только дубела и даже заранее чесалась там, куда направлялся удар веника.
Тем временем в предбаннике жена намазывалась горячим медом. Муж выскакивал из парной с перевернутым сердцем, открывал вторую дверь и падал в снег.
В сумерках расплывались ветки вишни, плясали темные гроздья рябины. Возвращался он степенно, влажной ладонью слегка прилипая к обмороженной дверной ручке. Проходя мимо жены, Иван ронял, будто нечаянно, мокрый снег на ее колени. Жена вскрикивала и отстранялась:
– Ну, не надо!..
Зорин опять взбирался на полок и замирал, чувствуя, как дырявит плечи колючая тяжесть снега, как потом соскальзывает с груди прохладными ручейками.
Приоткрывалась дверь, жена протискивалась, стараясь затеряться в парной и распространяя запах горячего меда. У нее уже мягко округлились плечи и согнутые локти; чисто розовым светом покрылось разнеженное тело.
Жена капризно показывала ему колено:
– Смотри, куда попал! (Сейчас бы расцеловал это место!)
В бане она была особенно осмотрительна, каждое движение начинала плавно и точно:
– Ну что, сейчас я кину?
– Кидай!
Жена черпала кипяток и бросала на камни. Каменка выдавала влажный пар: он слезил глаза и оседал на теле крупной росой. Охаживая себя всхлипывающими ударами веника, она откидывала назад и чуть вбок голову, чтобы поглубже достать спину, высоко задирала локти, так что груди ее мелко дрожали. А розовые круги сосков расплывалась, словно мятая клубника в молоке…
Сглотнув тоску, обмыл лицо из тазика, ощутив на губах горечь березового настоя. Перед дорогой говорили много, а в баню сходить не успели. А ведь только здесь можно поговорить по душам, не спеша, и главное – в бане выпаривалась горечь мелких обид и соль недомолвок.
Поддавал он уже без удовольствия, за шумом веника стараясь представить, как жена одевается сейчас в предбаннике. А дома встретит его с полотенцем на голове и словами: «С легким паром!» На розовом лице исчезнут лишние морщинки, а которые останутся, то будут уже родными и любимыми вовеки.
Ночами бывал морозец, и Степаныч взял в поездку Федю, чтобы тот таскал в вагон уголь на станциях. Парень этот появился в вагонном депо года два назад, жил то у одной, то у другой проводницы: охранял вагон, носил мешки с бельем, долбил смерзшийся уголь и топил печку. Мыл и чистил в туалетах, собирал мусор по вагону, записывал в журнале пассажиров, чтобы разбудить ночью. И никогда не подводил. В поездке Федя носил форменную рубашку без погон. У него была большая стриженая голова с неприятными вмятинами на висках, отчего взгляд его маленьких глаз как-то ненормально сводился к переносице.
Вагон постанывал глухим нутром на стыках рельс, дефилировал туда-сюда по станции, пока формировали состав. Затем поезд выставили на дальний путь, для местных маршрутов. Нескладная кучка пассажиров устремилась в распахнутое тепло вагона. По железным ступенькам стучали колесики чемоданов. Тускло горели лампы в коридоре, пахло казенным бельем и дорожным кипятком. А еще ожиданием…
Федя сидел в купе для проводников, вслушиваясь в голоса пассажиров. В коридоре случился затор, тяжелые сумки елозили по толстокожим торцам полок.
– Что-то крутит меня…
– Сейчас сядем!
– От воды этой, зря дала.
– Она ж минеральная.
– Ну не кипяченая же…
Пассажиры кланялись номерам, маленьким и темным. Эти квадратики над лавками напоминали Феде дорожные иконки, какие продают в привокзальной часовне.
– Девушка, где здесь одиннадцатое место?
Люди усаживались наспех коленями вовнутрь, пропуская идущих следом.
С глухим шлепком опускались полки, скрипели ремни сумок, натужно щелкали застежки.
– Хочу руки помыть…
– Достань салфетку.
– Виноград был кислый, а меж пальцев залипает!
