Я видел старый погост на опушке леса и темный крест-голубец под треугольной крышей: облупленная икона, будто надпись адреса стерлась…
Песня ушла дальше солдата, ушла в народ, но народной не стала. В ней, как в Евангелии, – не заменить, не сгладить, не спрятать ни единого слова!
Так под вечер с лугов поднимается горячий воздух, а прохлада спускается, будто чья-то ладонь, мягко касается головы.
В двенадцать лет ко мне уже приходила мысль, что отец может умереть где-то, и я никогда не увижу его. Как не узнаю, что было в
Не помню, как потом спустился по деревянным ступенькам, как искал щель в плотной толпе у эстрады.
Семь лет в лагере – путь с двенадцатого отряда до первого, где попадались уже четырнадцатилетние дядьки с усиками над верхней губой.
Но первый – это последний отряд детства.
Дневное солнце, лесные поляны с ягодами и речная благодать уже не манили так, как ярко освещенный круг танцплощадки.
Меж высоких сосен горели фонари, звучали гитары, топтались пары в пионерском танго:
Гораздо интереснее было стоять у края площадки и смотреть. Притихшие пацаны выглядели смешно: они держали за талию девочек вытянутыми руками «на пионерском расстоянии» и старались не встречаться глазами. При этом краснели, обдувая лицо через нижнюю губу.
В этом возрасте произошло разделение: девочки расцветали внутри себя, мальчишки торопились к внешнему взрослению, чувствуя отставание от сверстниц. Несовпадение выливалось в любовную аритмию.
Девчонки стали более закрытыми. В сравнении с мальчишками, научились показывать скуку и ждать чего-то необычайного! Они создавали в себе присутствие тайны – повод для насмешек в прошлом, но теперь это вызывало любопытство.
Когда все путалось в душе, я уходил бродить по берегу реки, слушая издали:
В растянувшихся по небу облаках пряталась луна – зеленоватый свет озарял бледно-рыхлую вереницу. Словно в сказке: сестрицы держали в руках серебряные блюдца, а царевич угадывал из одинаковых колдовских дев – одну, настоящую. Его суженую.
Какое смешное было слово…
На танцах было принято «занимать» девочку и не лезь к чужой – а то побьют. Девчонок это забавляло. И когда мальчик налагал на кого-то обязанность «верности» – девочка или возмущалась, или гордилась.
Однажды и я выбрал девочку. Мы вышли на круг, и вдруг оказалось, что бока
Неожиданно к нам подошел какой-то шкет и нагло дернул за рукав:
– С ней танцевать нельзя! – передал от кого-то угрозу.
Было много света, а сердце билось впотьмах. На лице девочки мелькнуло любопытство.
Опасность вскружила голову. Раздвинулся темный горизонт за танцплощадкой. В ночном воздухе запахло липкой сосновой пыльцой. Ее желтые пятна лежали на красных девичьих сандалиях…
Я опять пригласил эту девочку: она стояла одна, кутаясь в свои длинные каштановые волосы, чуть растерянная – другие мальчики опасались, а
Теперь она пошла со мной охотнее.
За рекой, сквозь заросли ивы, крадучись, пробиралась луна. И опять эти мягкие ребрышки, даже пальцами вспотели. На этот раз никто нас не тревожил. Песня длилась долго и томительно:
После этого танца меня пригласили выйти – поговорить. Пожалуйста! Мне и самому третьего захода не выдержать! Оказывается, это тяжелое занятие: танцевать молча, пропуская через себя чужие слова:
За танцплощадкой окружили мрачные пацаны, кто-то придерживал за спину, чтобы не сбежал. Луна встала на цыпочки, выглядывая из-за обломанных верхушек черемухи. Помню, я запнулся о корень дерева и в падении навалился на чью-то грудь. «Ты че, впрягся? – кричал кто-то, распаляя себя блатным словом. – Ты впрягся-то чего!..»
Получив сбоку в скулу, я тоже махал руками. Нападающих было несколько, но они давали подняться – быстро отскакивали, выжидая время для удара, упиваясь бойцовской сноровкой: «Ты зачем впрягся, а?.. Не знал, что ли?»
Внезапно подбежал физрук и поднял меня с земли: «Из какого отряда? За что тебя?..» Нападавшие отбежали, но услышали:
– Да так, оглобли спутал…
