Коротышка-физрук заслонил луну, огни площадки и девочку, которая опять стояла одна:
– Постой рядом со мной, – сказала она. – Тут мыши летают, прямо над головой!
На террасу долетало:
Вскоре танцы кончились, погасли фонари площадки. Дети возвращались в лагерь.
– Всем чистить зубы и спать!
Я стоял возле умывальника. В ночном воздухе сильный запах апельсиновой пасты. Девочка с длинными волосами шла по дорожке, прижав руку к бедру, но отведя кокетливо мизинец. Молчаливый ухажер спотыкался на ее пятках. Пацаны делали ему знаки, мол, смотри: чистит зубы, уже скоро не понадобятся!..
У меня в руке зажата щетка, острым концом наружу. Слышу: «Ты кого оглоблей назвал?» Набираю пену в рот и раздуваю щеки, если врежут – чтоб не так больно: «Ну, сам выбирай…» – «Что? Что там жуешь-то?..»
– Мальчики! А ну, что там за сборище?
Вдруг раздался крик!
Мы все оглянулись. В потемках пронесся трепыхающийся комок. Оставленная всеми девочка бежала к фонарю, отмахиваясь руками и мотая головой, словно мышь попала ей в волосы! Затем склонилась на свету, откидывая с лица на затылок длинные волосы. Они падали в беспорядке и были, правда, хороши…
Ночью я не спал, настраивался на завтрашнее раннее утро. Мысленно уже шел по росистой поляне за рекой, где оранжевым ковром цвели жарки. (Позже только нехоженая поляна и будет вспоминаться из всей этой истории.) Я представлял, как принесу букет, найду на террасе красные сандалии и положу на них цветы! А потом напишу письмо и подброшу без подписи, без намеков на всякие там подробности. Пусть сама отгадает! Нет, пусть сравнит мои слова с теми, что говорит ей другой. Не помню уже, во сне или из памяти всплыл ночной звук жестяной лампы: дзонь! Осыпались лепестки цветов, и опять было трудно дышать.
На следующий день художники отряда рисовали стенгазету. На двух сдвинутых кроватях разложили лист ватмана, цветные карандаши, кисти, листочки со стихами.
Активисты сочиняли сюжеты, смеялись, припоминая кому-то обиды. И я даже не сразу поверил, что вместе с нами была та самая девочка с летучей мышью в волосах вместо розы! Правда, цветы утром я не дарил, потому что проспал. Письма не писал, потому что их сочиняют в ответ, а я не слышал ни одного ее слова. Девочка и сейчас молчала, оставаясь странно равнодушной к нашей газете. А потом и вовсе легла возле ватмана, поджав ноги и закрыв глаза. Так уютно и тиранически лежат домашние кошки – всеобщие любимицы, изнеженные непомерной лаской.
На ватмане появились сосны, синяя лента речки, спальные корпуса, дети в красных галстуках, кривые надписи и ехидные стрелки. Похоже на пиратскую карту. Я рисовал и старательно отворачивался от девичьего бедра. Наконец, не выдержал: потянулся за резинкой и, будто бы случайно, задел ее согнутый мизинец.
Девочка вздрогнула. Резко поднялась, мельком глянув на меня, выражая на лице какую-то баснословную досаду! И еще скуку. Казалось, в одно мгновение она перетрясла всю мою душу, не найдя ничего нужного! И если раньше я сомневался в том, что
Я даже обрадовался, когда меня опять «вызвали»…
– Ну, идем поговорим!
Мы зашли за корпус. Встали один на один. А выяснять нечего! Ни он, ни я не успели сказать что-нибудь важное девочке с длинными волосами. Видимо, только эти слова можно защищать, чтобы победить! Стыдно признаться, но мысленно я уже отказался от борьбы. Я смотрел на соперника с нескрываемым любопытством: мы были одного роста, цвета глаз и волос. Теперь я на его стороне. И потому виноват перед той гордой девчонкой.
После снежных зим ручей в деревне вспухал, поднимаясь до бревен моста, а поверх льда шла желтая вода, разъедая ноздрястую, рыхлую корку.
Бурный поток срезал ледяные наросты в извилинах русла; крутил воронки и терзал пену, разрывая ее в жемчужно-опаловые лохмотья. На своем пути ручей сносил хлипкие низкие мостки, словно сделанные из соломы, гнул и крутил их, ломая о камни и выбрасывая обломки в ивовые сети.
Как щепки песенного челнока!
Стоишь на мостике в половодье, и кажется, что плывешь на лодке – очень быстро! – по бурной реке. На берегу остаются куры с навозной жижей на желтых лапках; стадо лохматых овец с каракулевыми ягнятами, подтопленные бревна… Но вот лодка остановилась – по дороге идет мама, уже не любя деревню за грязь и за свои широкие неуклюжие шаги.
