– В студии в Челси, – подсказал Харольд.
– Где ты, дорогой?
Харольд наклонился к ней:
– Здесь, Алиса. Рядом с тобой.
– Кто эта дама с красивыми ногами, милый? У нее ведь очень красивые ноги.
Харольд хихикнул:
– Мне тоже так показалось.
Его пальцы впились в плечо Эйприл так сильно, что она едва могла обернуться.
– Это Эйприл. Наш друг, Алиса. Друг. Расскажи ей о Феликсе.
Алиса вздохнула:
– Такое красивое лицо, и вдруг лишиться его. Мы все считали Феликса очень красивым. И он рисовал таких удивительных марионеток. Но не кукол для детей, дорогуша. Нет, кукол в коробках. Ну, застрявших внутри чего-то. Эти лица невозможно забыть. Я до сих пор их вижу.
– В рассказах Алисы трудно проследить логику, особенно часто она путается в датах, – зашептал Харольд, зловоние из его рта обжигало Эйприл левую щеку. – Но иногда то, что она рассказывает, просто экстраординарно. Я нисколько не сомневаюсь, что она лично знала Хессена и была его натурщицей. Одной из немногих, к чьим услугам он прибегал.
Эйприл закашлялась и как будто съежилась под натиском дыхания Харольда. Она пыталась отстраниться, но сумела отодвинуться только ближе к полям шляпы Алисы.
– А какие танцы! – неожиданно воскликнула старушка, широко раскрывая глаза. – О, и танцы, и пение. Ну, вы должны понимать. Самые чудесные танцы. У него на квартире. Танцы задом наперед. Прямо под его картинами. Ох, как мы тогда веселились. – Алиса придвинулась к уху Эйприл. – Но все кончилось, когда его забрали. Они обошлись с ним так жестоко. Это просто ужасно, моя дорогая.
Спасаясь от смрадного дыхания Харольда, которое буквально било в лицо, Эйприл еще ближе склонилась к Алисе:
– У него на квартире? А где вы танцевали? В Баррингтон-хаус? Там вы видели марионеток?
Но Алиса ее не слушала.
– Нет, нет, нет. Все чепуха, так он говорил. Все чепуха. Дело не в фигурах, самое главное – фон. То, что скрывается за ним, чего тебе не видно. Очень умный человек. Разумеется, он был прав. Он и нам пытался помочь прозреть. Я часто для него раздевалась, моя дорогая. Но умные люди обладают скверным характером, и в конце концов, дорогая моя, на него ополчились остальные. Он столько им показал, а они так и не оценили. Они боялись Феликса, а надо было просто довериться ему. Он был художником, с этим надо считаться. Ведь все они видели его картины. Никто и никогда не испытывал ничего подобного раньше. А те стены, дорогая! Они же тоже часть целого, они всё соединяют, пойми. Главное – фон.
Харольд по-прежнему выдыхал ей в шею, мысли Алисы текли бессвязно, Эйприл слишком быстро выпила вино, стремясь успокоить нервы, в жарком воздухе квартиры висела дымка благовоний и пыли. Эйприл поняла, что ей становится дурно. Надо срочно подняться на ноги.
– Харольд, прошу вас, позвольте мне встать. Пожалуйста. Разрешите? Спасибо вам, Алиса.
Эйприл ощутила еще более острое, чем прежде, желание бежать от Харольда и сумасшедшей старушки, чьи воспоминания оказались совершенно бесполезными.
Рядом с Харольдом возникло круглое лицо Гариет.
– Лекция начинается, быстрее!
Эйприл стояла позади толпы, собравшейся в гостиной, поближе к двери, пока Харольд представлял морщинистое создание в поношенном коричневом костюме – доктора Отто Хернделя из Гейдельберга. Гость был автором изданного малым тиражом сборника эссе под названием «На правом фланге» и редактором какого-то оккультного журнала, название которого Эйприл не расслышала, потому что старика впереди скрутил приступ кашля.
Отто Херндель начал с упоминания о ранних философских влияниях на развитого не по годам подростка Феликса.
– …В особенности профессора Зольнера, который настаивал на существовании четвертого измерения и использовал в качестве доказательства паранормальные явления того времени.
Пока доктор силился перевести свои мысли на английский язык, Эйприл развлекалась, разглядывая странного немца. Молния на брюках сломана, драный портфель привален к потертому ботинку, волосы на затылке и висках сбриты, а на макушке оставлена копна, зачесанная на один бок. И казалось еще, что он очень плохо стоит на ногах и вот-вот рухнет. Карие встревоженные глаза лектора безумно бегали из стороны в сторону под толстыми круглыми стеклами очков, а руки то и дело взметались в воздух, как будто кто-то лениво дергал за привязанные к запястьям веревки. Похоже, доктор несколько дней не брился.
Когда Отто Херндель заговорил о «пяти томах „Генезиса“ Макса Фердинанда Себальда фон Верта, крайнего расиста, сочинившего монографию об эротизме, вакханалии, сексологии и либидо», Эйприл окончательно потеряла нить рассуждений. Ее мысли перепрыгивали с предмета на предмет, время от времени возвращаясь к лекции, она пыталась сопоставить идеи немца с тем, что узнала о художнике из книги Майлза.
