– Нет. Нет, конечно!
Глеб вновь готов нагрубить, но вместо этого наклоном головы еще раз приглашает задержанных к столу.
– Тогда что, на фиг?
– Она хочет отсудить сына. Уже собирает документы.
– Ого, на фиг.
– Да. Там все непросто. И вообще, это не твое… не наше дело.
Хулиганы подходят к столу сержанта. Стоят, переглядываются, ждут дальнейших распоряжений. Глеб одобрительно кивает задержанным и показывает, мол, все правильно делаете, теперь присаживайтесь.
– Мое дело… не мое. И что? Мне, на фиг, не легче. Почему я должен делать чужую работу? Какая тут, на фиг, солидарность?
– Не переживай. Будет у тебя ситуация, он в долгу не останется. Никто из нас не останется.
Сержант недовольно подвигает папку с бумагами, косится то на задержанных, то на коллегу с чашкой.
– А заполнять как? От его имени или от себя?
Сержант бережно развязывает узелок на папке.
– Пиши от Владимира.
Сержант причмокивает, качает головой и начинает заполнять бланк. Убирает ручку, пытается что-то вспомнить и смеется.
– А как, на фиг, его полностью?
– Петров Владимир Олегович. Ну ты даешь.
Сержант пожимает плечами и на всякий случай сокращенно помечает в своем блокноте.
– А время?
– Да ё-моё, поставь часов одиннадцать.
Глеб оставляет чашку на подоконнике, подхватывает свою сумку и выходит из кабинета.
– Ну, что, хулиганы? Сознаемся. Что, на фиг, натворили? – Сержант тяжело выдыхает и принимается опрашивать.
– Ничего, – раздается ему в ответ.
– Ничего, на фиг?
Ничего-ничего, думает Глеб, слегка приподнимает уголок и закрывает за собой дверь. Сегодня молодой выручит нас, завтра мы его.
На выкрашенных в синий стенах развешаны ориентировки. Глеб проходит мимо кабинета следователя, спускается на первый этаж. Он точно знает, где искать своего друга. Наверняка тот засел внизу, в курилке, в самом углу, в густом дыму, в одинокой надежде прокурить свою грусть.
Глеб идет поддержать.
Идет не с пустыми руками. В сумке спрятана бутылка коньяка, подарок от благодарной женщины, которой Глеб только что помог высвободить глупого сына из цепких лап Фемиды. Не самый дорогой коньяк, но в планах все равно было приберечь его на особый случай.
Видимо, этот особый случай настал.
Была еще мысль захватить рюмки, но незаметно забраться в тумбочку, тем более с догадливым коллегой в комнате, задача не из простых. Придется как в старые добрые, из горла.
По запаху не трудно догадаться, где в этом здании принято дымить.
Под лестницей, рядом с пыльной, закрашенной десятью слоями краски, вечно холодной чугунной батареей, спрятался небольшой вход. Человеку среднего роста пройти внутрь, не задев лбом проем, невозможно. А с ростом Владимира приходится щемиться согнувшись в три погибели.
Глеб проверяет на месте ли сигареты и привычно, слегка пригнувшись, чтобы случайно не удариться, проходит внутрь.
В курилке дымно, не продохнуть.
Владимир сидит задумчивый на скамейке возле урны с забытым окурком в пальцах.
– Дай.
Глеб садится рядом и показывает пальцем жест, будто чиркает зажигалкой. У него есть спички, но он специально просит огонька, чтобы как-то расшевелить друга.
Друзья молча выкуривают по сигарете.
Следом по второй.
Глеб, ни слова не говоря и не глядя по сторонам, достает и откупоривает коньяк. Запрокидывает голову, делает долгий звонкий глоток, морщится и так же, не глядя, передает напиток другу. Владимир отпивает горькое содержимое и в полной тишине возвращает бутылку обратно.
Сигарета.
Глоток.
Молчание.
Рассматривание плитки на стене.
Сигарета.
Глоток.
Так продолжается до тех пор, пока жидкость в бутылке не опускается ниже уровня этикетки.
– Что? – нарушает тишину Глеб. – Рассказывай.
Они вместе смотрят на клубы дыма и слушают рев проезжающих где-то за окном машин.
– Крот, что случилось? – повторяет вопрос Глеб.
Лишь когда речь заходит о чем-то действительно серьезном, он называет своего друга не по имени. Возможно, чтобы как-то разрядить обстановку, зовет Владимира прилипшей к тому с детства кличкой. Кротом его прозвали из-за плохого зрения. В то время Владимир носил очки, единственный со двора. И когда во время игры мячом их случайно разбили, его традиционное и обидное «Очкалуп» сменило еще более обидное «Крот».
– Не молчи. Расскажи, может, я могу чем…
– Она забирает сына. И больше не вернется.
Бутылка коньяка делает почетный круг между друзьями.
– Понимаю.
– Понимаю? Да что ты понимаешь? У тебя и жены никогда не было. О детях вообще молчу. Понимает он…
Глеб пропускает мимо ушей слова расстроенного друга. Это он не со зла. В нем говорят печаль и выпитое. Он сейчас не в том состоянии, чтобы следить за языком.
– Ладно.
Глеб говорит и проглатывает коньяк вместе со своей обидой. На то, наверное, и нужны друзья. На то, чтобы в нужный момент оказаться рядом, выслушать и суметь промолчать. Хотя Глебу есть что возразить. Мало того, ему есть чем в ответ уколоть. Но зачем? Это не та ситуация, чтоб подливать масло.
– Ты обиделся?
Глеб мотает головой, одновременно морщась от напитка и отвечая на вопрос другу.
– Ну не обижайся. Видишь… Несу пьяный бред.
Глеб пожимает плечами.
