Если бы у меня не было этой любви, я бы никогда не узнала, что такое любовь, говорю я себе. Но если бы у меня не было этой любви, мне нечего было бы оплакивать, не было бы воспоминаний, способных ранить меня так глубоко. Если бы я не узнала такой любви и, следовательно, тебя, я была бы более свободна? Или менее? Быть может, я продолжала бы ничего не знать о любви. А я, наоборот, кое-что знаю. Знаю, что она проходит. Знаю, что кончается. Что разочаровывает. Обманывает. Разрушает. Выдыхается. Что сегодня она — водоём с чистой и прозрачной водой, а завтра — с мутной и грязной. Что она — телесный пол. Она — низость. Она — нежность. Что она верит в свою смерть и вновь возрождается. Что не поддаётся разрушению. Даже если иссякает с каждой проходящей секундой. Я знаю, что она неприступна. И что о ней невозможно рассказать.
Единственное открытое окно на четвёртом этаже гостиницы «Националь» сегодня вечером — окно номера 411. Тяжёлая серо-жемчужная штора колышется от дуновения ветра. Остальные занавеси задёрнуты. Я сижу на ступеньке обелиска, и сижу давно, глазея по сторонам. Пара американских туристов, он и она — лет под тридцать каждому, оба блондины, толстые и потные, с румяными, распаренными от жары лицами, скучные, — усаживаются рядом со мной. Они едят мороженое. Тающее, фисташково-шоколадное. Небо над отелем затянуто синими облаками с кроваво-красными полосами. Через эту дверь полированного дерева мы входили и выходили вместе. Я пытаюсь вспомнить, сколько времени прошло с последней нашей встречи, но мне не удаётся сконцентрироваться, даже твоё лицо поблекло в моей памяти. К тому же, американцы продолжают есть мороженное и звук вафли, откусываемой с хрустом и с хрустом пережёвываемой и глотаемой, раздражает и отвлекает меня. Я думаю о том, что они скажут друг другу этим вечером, вернувшись в свой номер, устав от многочасовой ходьбы, от переизбытка увиденного и услышанного, от тяжести дня, проведённого вместе, когда уже нечего сказать друг другу. Я представляю себе, как они раздеваются, вижу их жирные, белые тела, распростёртые на свежевыстиранных простынях широкой постели. Их жесты. Придвинутся ли друг к другу, или растянутся, лёжа животам вверх, уставив в потолок опухшие пальцы. И не единой мысли, кроме как об ужине и планах на завтрашний день. Я физически ощущаю, как им скучно, ощущаю их разочарование, их страдание. Но, может быть, я ошибаюсь. Во всем.
Мир — звуки, явления, движения, свет, истории — продолжает существовать. Нет способа отменить его существование. Даже тут, в стенах этой экранированной комнаты отеля, — двойные стекла окон, запертая на ключ дверь, ночная тишина коридоров и номеров со спящими людьми, — мир звучит, говорит на разные голоса, рассказывает истории, которые я не могу услышать.
Я думаю о том, что мы позволили себе опустить руки. Как все скряги, мы захотели иметь больше, затем ещё больше, ещё и ещё, мы захотели так много, что это много трансформировалось в слишком, и остались с пустыми руками.
Я выглядываю в окно. Четвёртый этаж. Безлюдная площадь. Обычная вооружённая охрана у Парламента. Я спрашиваю себя: хотела бы я оставаться заточенной в этой комнате до конца своих дней. Смотреть на мир из окна, слышать его голоса, голоса толпы, голоса пьяниц, которые проходят, стуча каблуками, по брусчатке площади Святого Петра и спотыкаются, матерятся, смеются, кричат, показывают средний палец вооружённым карабинерам, строят им зверские рожи. Разглядывать туристов — американцев, французов, англичан, японцев, с пакетами Прада в руках. А я здесь. Приговорённая торчать в этом окне. Навсегда.
Я жду тебя.
Я ждала тебя многие годы.
Каждый раз ты входил в эту дверь, в другую дверь, в ту же самую. На всех этих дверях был номер, были смазанные или скрипящие петли, плинтусы, полированные или фигурные, забитые пылью.
Ты входил, не стучась, или стучал, или вышибал дверь, пинал её ногой, или колотил кулаками.
Я тебе открывала, или ты сам открывал. Ты был разным. Одним и тем же. Но всегда мужчиной. Ты был высоким и был низким. Твои глаза были голубыми, тёмными, рот мясистый, зубы белые, у тебя был зубной протез. Тебе было двадцать пять лет, тебе было пятьдесят, тридцать семь. Твои волосы были седыми, белокурыми, каштановыми, у тебя был абсолютно лысый череп.
Ты был мужчиной.
И я тебя любила. Я ждала тебя, звонила тебе, умоляла тебя, лгала тебе. Морочила тебе голову. Вела счёт твоим порокам, пальцев рук не хватало чтобы сосчитать твои недостатки. Ты всегда ошибался. Всегда был точен. Был прав и неправ. Однажды ты хотел поставить меня на колени и поиграть в мужа и жену. Ты мучил меня безмолвными требованиями, ты хотел видеть меня другой, похожей на мечту, на девушку с рекламы, на деловую карьеристку, ты хотел меня худой, с большими грудями, ты хотел меня полной, ты желал меня загорелой, ты желал меня бледной, святой или шлюхой. Ты имел меня невинной. Бесчестной. Утончённой. Ты имел меня измотанной.