Острый и, как ей показалось, суровый блеск его глаз кольнул ее, и она неопределенно ответила:
— Не знаю, как случится.
Она отступила на шаг, но Петр неожиданно схватил ее за руку повыше кисти и резко притянул к себе… Нонка успела отвернуть лицо, но острое прикосновение его холодных колючих усов обожгло ей щеку. Она, как мячик, отскочила на самую середину двора и, сдерживая бешеное биение сердца, крикнула:
— Спокойной ночи! Спасибо, что проводил!
Петр постоял с минуту у ворот и, ничего не ответив, пошел вниз по улице. Нонка долго стояла на крыльце, прислушиваясь к его затихающим шагам, а сердце у нее билось, билось.
Нет тебе больше покоя, девичье сердце! Ветерок ли зашепчет в пшенице, жаворонок ли зальется в синем небе, река ли зашумит под ветвями ив, — ты, сердце, будешь биться от счастья и замирать в сомнениях и догадках!
Милые девичьи глаза! Уж не сомкнуть вам черных ресниц в безмятежном сне! Ночи теперь будут долгими, бесконечными, подушка — твердой, как камень; звезды станут его глазами, луна — его лаской.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Подул южный ветер, и сразу потеплело. Толстый снежный покров подтаял, разлезся, как прогнившая рубаха, и обнажил жаждущую, трепещущую плоть земли. Тяжелый серый свод неба стал как будто выше, и с него сквозь серую пелену туч, как сквозь занавес, проглядывал мутный лик солнца. А южный ветер, такой тихий и кроткий, незаметно, но жадно поглощал последние остатки твердого, как камень, снега.
Однажды ночью тетка Колювица проснулась очень рано. Она нарочно тяжело перевернулась на другой бок, чтобы разбудить мужа, но он, чуть приоткрыв рот, спал так крепко, как никогда. Его нос издавал тонкий и протяжный свист, как будто там сидел сверчок. Размышляя о том, как разбудить мужа, тетка Колювица приподнялась с подушки и посмотрела в окно. По стеклам широкими полосами стекали струи воды. Она встала и подошла к окну, протерла рукавом рубахи стекло и посмотрела во двор. Густой, плотный мрак покрывал все. Вода, журча, стекала со стрех. Сквозь щели в окне в комнату проникал кисловатый запах влажной земли и деревьев. Тетка Колювица вернулась на кровать, забралась под одеяло и настойчиво позвала:
— Коля, ну Коля же!
— А! — дядя Коля громко всхрапнул, захлебнулся и продолжительно закашлялся. — В чем дело?
— Стаял весь снег.
— Что там еще случилось?
— Говорю тебе, за ночь весь снег стаял.
— Ну и пусть себе тает на здоровье!
— Не к добру это. Хлеба вымерзнут.
— Ну вот еще, вымерзнут! — ответил все еще сквозь сон дядя Коля. — Если еще продержится такая погода…
— Может продержится, а может и нет. А если ударит мороз, смотри, чего доброго…
— Молчи, давай поспим еще часок. Что это ты растарахтелась, как пустая бочка!
— Так ведь уже день на дворе, куда ж тебе еще спать, — сказала тетка Колювица и всем своим телом повернулась к нему. Хотелось ей рассказать мужу свой сон, но она не знала, как начать.
— Ох, не знаю, Коля, от погоды ли или от чего другого, только с каких пор уже не могу сомкнуть глаз и все верчусь.
— А мне кажется, что ты ни разу даже не шевельнулась, — неохотно промямлил дядя Коля.
— Я не двигалась, чтобы тебя не будить. А если б ты только знал, какой ком засел у меня в груди и так и душит. А какие страшные сны мне снились! Не дай бог другой раз такое увидеть!..
Она замолчала, ожидая, что скажет дядя Коля, но он не отозвался. Сверчок опять засвистел у него в носу. Тогда тетка Колювица слегка ткнула его, будто устраиваясь по удобнее, и прижалась губами к самому его уху.
— Боже, боже, вот так сон! — и она даже попробовала улыбнуться. — Снилось мне, Коля, что Нонку крадут, а она кричит, кричит так, что у меня сердце кровью обливается. Петр ее выкрал. Пинтеза сын. Она плачет, разрывается, а он оскалил белые зубы, смеется. Я просто чуть с ума не сошла, черт бы его побрал.
— Ну и что ж, украл он ее? — спросил, помолчав немного, дядя Коля и заворочался.
— Украл, проклятый, утащил, как волк овечку.
— Ты, уж действительно, все какие-то сны видишь. Только не бывать этому, — проворчал он хриплым голосом и зевнул. — Ты, право, к старости совсем стала выживать из ума. Вот уж голова садовая! Нашла, какие сны видеть.
Тетка Колювица обиженно замолчала. Как заблудившийся во тьме путник, ощупью искала она дорожку к сердцу мужа. Она знала его характер и не решалась говорить с ним прямо. Он, уж как скажет что-нибудь, так, как ножом, отрежет. Потом, может, и хочет отказаться от своего решения, да стыдно. У самого вся душа измается; ходит он, охает, но не скажет: не прав я. Таким он всегда был. От своего не отступит, другого не послушает.
