— День-то добрый, да так нельзя! A-а, нельзя! Вишь ты какой!
Он расставил ноги, подбоченился, прищурил один глаз и начал таким язвительным голоском, что Петр растерялся.
— Ну, и странные же вы люди, право! Никогда не научитесь, как надо входить на свиноферму! И все тут! Вот так штука! Входят себе, вишь ты, как домой! Ведь так же! Не видишь ты, что ли, что пред дверью есть корытце с дезинфекцией? Ведь не для ворон же мы его туда поставили! Окунешь ножки в дезинфекцию, постучишь в дверь и подождешь, чтобы тебе открыли. Если откроют — войдешь, а нет — так нет. Так-то. А вы — прямо, напролом. Ни на чистоту, ни на порядок не смотрите, в самом деле.
— Извини, дедушка Ламби! — сказал Петр, смущенный не столько ворчаньем старика, сколько тем, что, может быть, Нонка где-нибудь здесь и слышить, как его ругают. — Я не заметил корыта с дезинфекцией!
— Ну, а где же твои глазки, а? — тявкал дед, как собачонка из-за плетня. — Наверно, только на девок пялишь свои глазки? Знаю я, почему ты здесь вертишься, только вот черная кошка тебе дорогу перебежала. Так-то.
Этот намек смутил Петра, да и Калинко улыбался какой-то насмешливой, заговорщической улыбкой. «Ну, а этот свинопас что ухмыляется!» — подумал Петр, и что-то кольнуло его в самое сердце. Он почувствовал себя неловко и глупо. А как взглянул еще раз на улыбающегося Калинко, горло у него сжалось от гнева и желваки заиграли на скулах.
— Ну, ну, не кричи, ведь не случилось ничего страшного! — сказал он тихо, сдавленным голосом.
— Ну, как же мне не кричать, ей-богу! Если б ты один был, да я бы тебя медом накормил, на руках бы носил. А то ведь сколько людей приходит сюда, и все учить их надо. Так же ж, — пропищал опять дед Ламби, все кивая головой на дверь. — А ну-ка, выйди теперь, окуни ножки в дезинфикцию, а тогда войди и скажи, зачем пожаловал!
Петр нахмурился, повернулся и хлопнул дверью изо всей силы. Его, как ветром, вынесло во двор. Дед Ламби остановился на пороге, посмотрел ему вслед, потом ухмыльнулся и покачал головой:
— Ну и горяч! В Пинтеза пошел, чтоб ему пусто было!
В это время Нонка приготовляла в свинарнике корм. Услышав шаги снаружи, она поставила полное ведро, выскочила в коридор и, выглянув из-за плеча деда Ламби, увидела мужчину в полушубке, спешившего к выходу.
— Дедушка, что это за человек? — спросила она, но, еще не получив ответа, узнала Петра. Чтобы скрыть румянец, который, она чувствовала, проступил у нее на лице, Нонка вошла в свою комнатку, открыла окно и посмотрела на двор. Немного погодя вошел Калинко и стал рядом с ней. Нонка не решилась спросить его, что случилось, а Калинко ничего не сказал.
Выйдя с фермы, Петр постарался овладеть собой. «Незачем им показывать, что я задет за живое!» — сказал он себе и пошел медленными и спокойными шагами. Он даже слегка обернулся и краешком глаза увидел, что Нонка и Калинко стоят у окна. Ему показалось, что они улыбаются.
Этот нелюбезный и даже враждебный прием озлобил мнительного и самолюбивого Петра. С острой неприязнью в сердце он то вспоминал грубое обращение старика, который не выгнал бы его без Нонкиного согласия, то молчаливую и самодовольную улыбку Калинко. Прежде всего у него зародилось жгучее подозрение, что этот человек вертится на ферме не случайно. Этот свиновод играет и поет, а женщины падки до таких песенников. И только теперь, при мысли о Нонке, ему становилось ясно, почему она держалась на вечеринке так холодно, сдержанно и сухо. Может быть, в этот вечер у нее было свидание с Калинко, но он не решался подойти к ней, увидев ее с другим мужчиной. Скоморох, песенник! Вот в какого человека влюблена барышня! Ну, уж извините! Я перед такими шапки не ломаю! Холодный пот, как жемчуг, выступал у него на лбу, и скуластое лицо его морщилось от гнева и обиды.
Погода испортилась. Снег больше не шел, но задул холодный ветер и занес все стежки. К вечеру он утихал, и люди снова ходили в гости друг к другу, на посиделки и гулянки. Петр проводил вечера очень скучно и одиноко. Его не радовали веселые игры и песни на посиделках, но он все-таки ходил туда. Самые противоречивые чувства теснились в его возмужавшем сердце, его молодость жаждала любви и ласки. Иногда он отправлялся на посиделки к Раче посмотреть, не там ли Нонка, но возвращался с полдороги. Упорная пинтезовская гордость тянула его назад.
И случилось так, что на его пути снова встала Марийка.
