- Или вот так… - Номер семнадцать снял лакированный левый ботинок и демонстративно подложил под пятку вытащенную из кармана зажигалку. – И вот так…
Актер неуловимо сгорбился, словно мгновенно потеряв в весе килограмм десять и став на пару размеров меньше. Миг и вот уже идет перед нами обычный синий запойник, покачивающийся с боку на бок, словно вот-вот упадет.
«Весь мир театр – люди в нем актеры»… - Невольно присвистнул я, примеряя, какая же роль мне нравится больше.
То, что не пьянчуга – однозначно, а вот с волосами зачесанными назад – идея замечательная.
- Спускайтесь, мой дражайший номер тринадцать, покажите живость мысли истинного актера!
С первого раза не получилось. И со второго-третьего – тоже.
Но вот на четвертом занятии я «пошел»!
Ровненько и незыблемо, словно в голове что-то перемкнуло и я перестал быть «я» зажатым собственным уродством.
Ах, это удивительное чувство, когда ты – это не ты, а кто-то совершенно иной, лучший, яркий, умный…
Я прижал приклад и снова отключил себя самого, пугающегося резких звуков, забитого лядской школой и тупыми уродами-одноклассниками, у которых всех желаний было – вышибить деньгу из мелкашат и пойти, бухнуть дешевого портвейна.
В прочем, отличников я тоже не устраивал, но уже по другой причине…
Это была совсем новая модификация старого знакомого, переделанная под новомодный «булл-пап», более эргономичная, но…
Не мое…
Я выбил три положенных десятки, перекатился в окопчик, отбил еще три десятки, ужом проелозил под низко натянутой «колючкой», отстрелялся по тонким прорезям-щелям БМП, отложил новомодный «булл-пап» и с разбегу ухнул в лужу, пережидая положенную минуту обстрела невидимого противника.
На мгновение короткая нога меня снова предала, кольнув острой болью и я дернулся, но… Минута минула и можно было бежать дальше.
Точнее – нужно было бежать дальше.
Сделав три шага, охнул от боли в ноге-предательнице, но, стиснув зубы, допрыгал до огневой точки со старой, привычной снайперкой, погасил два закрепленных на дальней стене факела и разбил очередное зеркальце, что всегда крепили на самой дальней точке нашего полигона.
Радуясь, в тайне, разумеется, исключительно в тайне, что сегодня все прошло удивительно просто, отполз на исходную, потом, снова матерясь и снова ползком за брошенным «булл-папом»…
Когда пришел в себя, вокруг были омерзительно белые стены, омерзительно белые халаты и омерзительно белые маки, над которыми блестели глаза.
Разные глаза.
Зеленые, карие, серые и черные.
Добрые, холодные, жесткие и блестящие от слез.
