Профессор машинально сдёрнул её со стола и положил в карман и только после этого сообразил, что, может быть, делать этого не следовало. Может быть, надо было прервать монолог незнакомца на полуслове и удалиться, как ни в чём не бывало. Но профессор был всё-таки больше учёным, чем разведчиком, к тому же неожиданность подобного рода застала его врасплох. Всю обратную дорогу в самолёте он нервничал, без конца ходил в туалет и мучился одним вопросом – доложить о случившемся своему непосредственному шефу, или же пропустить это, как провокационный трюк со стороны русских? Он больше всего боялся проверок и перепроверок, которые – в случае огласки – начнутся непременно и, как знать, могут явиться причиной его отставки. Хотя, с другой стороны, доказательным здесь может быть только одно: записанный на плёнке разговор, – правда, на самом деле имел место только короткий монолог со стороны русского – и момент прятанья в карман визитной карточки. Но, допустим, он позвонит по указанному телефону и согласится оказать услугу; ведь в таком случае русские рискуют получить двойную игру, что, скорее всего, их вряд ли устроит, хотя и это так же может быть ими предусмотрено. В любом случае, ситуация для него неприятная.
Первое, что он сделал, вернувшись домой, это раскрыл дневниковые записи матери и стал их внимательно читать. Для него – он это чувствовал – они становились своего рода путеводителем по жизни, хотя ничего провидческого в них не было; обычный дневник женщины в духе конца девятнадцатого – начала двадцатого века, с засушенными веточками цветов и запахом дамских духов, который чудом сохранился после такого количества прошедших лет. Он открыл коробку из-под сигар, в них помимо гадальных карт оказались ещё вырезки из норвежских и английских газет, датированные 1945-м, 47-м и 57-м годами. В одной из них было написано следующее:
«…Однако Гитлер и в этом случае оказался едва ли не самым лучшим союзником англичан. Он боялся, что силам, наступавшим из Осло, не удастся своевременно достигнуть Тронхейма. Разрушенные мосты, как казалось нетерпеливому Гитлеру, восстанавливались слишком медленно, хотя сами войска даже по оценке их противников обладали высоким наступательным духом и проявляли невиданную храбрость и находчивость. Он требовал, чтобы в этом районе больше ни одно моторизованное соединение не вводилось в бой. Лишь, после того как 23 апреля у пленного командира 148-й английской пехотной бригады были захвачены важные документы, значение которых далеко выходило за рамки чисто местных событий, настроение в ставке немецкого командования стало опять “оптимистическим”.
В другой заметке говорилось:
«….Тем временем произошла уже давно назревавшая катастрофа западных держав в Бельгии и Северной Франции, которая сказалась и на событиях в Нарвике. Нельзя было распылять силы, посылая большее количество войск для проведения операции на таком удаленном театре, как норвежский, нельзя было выделить достаточно крупные силы флота для поддержки и материально-технического обеспечения подобной операции, учитывая, что смертельная опасность угрожала самому существованию английского экспедиционного корпуса во Франции. Поэтому 24 мая высший союзный совет решил сконцентрировать все силы на французском театре военных действий и отказаться от действий в районе Нарвика».
После прочтения этих заметок профессор вспомнил запись, сделанную на одной из страниц дневника, стал листать его и в одном месте наткнулся на следующее откровение:
