– Однажды нам пришлось пойти на ночную маевку. Девушкам сказали сделать и принести по двадцать штук «нигири»[36]. Чего смеяться? Это же чистой воды половая дискриминация. Ладно, думаю, не стоит устраивать бучу по пустякам, молча делаю эти самые нигири. Вкладываю, как положено, моченые сливы, обматываю полоской водорослей. Ну и что, думаешь, мне потом сказали? «У Кобаяси нигири только с одной сливой. Нет бы разные сделать. У других и с красной рыбой, и с тресковой икрой, и даже с омлетом». Я так обалдела, что слова вымолвить не могла. С какой это стати мыслители революции устраивают скандал из-за несчастных рисовых колобков? Куда уж лучше: со сливой и в водорослях? Лучше б о детях Индии подумали.
Я засмеялся.
– Ну и что стало с кружком?
– В июне бросила. Достали, – сказала Мидори. – Но в этом институте почти все – жулики. Трясутся, чтобы никто не понял, что они ни черта не знают. Все читают одинаковые книги, сыплют одинаковыми словами, восхищаются Колтрейном и Пазолини. И это – революция?
– Да, действительно. Ничего не могу сказать. Революции не видел.
– Если это революция, то она такая мне даром не нужна. Еще возьмут и расстреляют за сплошную сливу с водорослями. Тебя уж точно кокнут. За объяснение сослагательного наклонения.
– Возможно, – сказал я.
– Именно так. Я знаю. Потому что я – простонародье. Свершится революция или нет, простонародью остается лишь выживать бог весть в каком месте. Что же тогда революция? Смена вывесок у институтов власти? Но им этого не понять. Тем, кто бросается громкими словами. Ты видел когда-нибудь фининспектора?
– Нет.
– Я – много раз. Заходит, как к себе домой, и начинает важничать. «Что это… за счета? Чем вы здесь… занимаетесь? Это что – издержки? Тогда показывай чеки! И это – чеки?» Мы забиваемся в угол, на обед заказываем на дом лучшие суси. Только отец ни разу не утаил доходы. Правда. Он – такой. Старого склада. А фининспектор знай придирается. Мол, чеков мало. Чего смеяться? Мало чеков – значит, нет прибыли. Слушаю все это, а самой так обидно. И хочется на него заорать: «Иди к богатеям и попробуй там это сказать!» Слушай, как ты думаешь, фининспекторы изменятся после революции?
– Очень сомневаюсь.
– Тогда я не верю в революцию. Я верю только в любовь.
– «Пи-ис», – сказал я.
– «Пи-ис», – сказала и Мидори.
– Куда мы идем, кстати? – поинтересовался я.
– В больницу. Отец там лежит, и сегодня мне нужно весь день за ним присматривать. Моя очередь.
– Отец? – удивленно воскликнул я. – Разве он не в Уругвай уехал?
– Враки все это, – как ни в чем не бывало сказала Мидори. – Только собирается. Уже очень давно. Да только куда ему ехать? Он из Токио-то ни разу не выезжал.
– А что с ним?
– Говоря откровенно, вопрос времени.
Я продолжал идти молча.
– То же, что и с матерью. Вот и все. Опухоль мозга. Поверишь? Лишь два года, как от этого мама умерла. Теперь вот у отца – опухоль мозга.
В университетской больнице – отчасти из-за воскресенья – было столпотворение посетителей и ходячих больных. Витал ни с чем не сравнимый госпитальный дух. Все было пропитано смесью дезинфицирующих средств и букетов посетителей, мочи и матрасов; еле слышно семеня, сновали по коридорам медсестры.
Отец Мидори лежал в двухместной палате ближе к дверям. Будто распластанный подраненный зверек. Он не шевелился. Свешивалась левая рука с капельницей. Исхудавший и щуплый – казалось, он будет худеть и усыхать дальше. Голова обмотана бинтом, посиневшая рука вся истыкана уколами. Он рассеянно смотрел в некую точку пространства, а стоило мне войти, едва перевел на нас глаза, налитые кровью, и спустя секунд десять уже вернул ослабленный взгляд в прежнюю точку.
По этим глазам можно было понять, что человек скоро умрет. В его теле почти не оставалось жизни. Лишь какой-то призрачный след былой силы. Так ждет сноса обветшавший дом, из которого уже вынесли мебель и всякую утварь. Вокруг его потрескавшихся губ, как бурьян, местами торчали клочки щетины. У меня пронеслось: «Борода у него, видать, тоже обессилела».
Мидори поздоровалась с тучным мужчиной средних лет, лежавшим на кровати у окна. Тот не мог разговаривать и только, улыбнувшись, кивнул в ответ. Потом два-три раза кашлянул, попил воды из стакана у изголовья, неуклюже повернулся набок и уставился в окно. Там виднелись только столбы и соединявшие их провода. И больше ничего. Даже завалящей тучки не было.
– Папа, как дела? В порядке? – заговорила Мидори, приблизив губы к самому уху отца. Точно проверяла звук микрофона. – Как ты себя чувствуешь?
Отец еле-еле зашевелил губами.
– Пло…хо… – произнес он, даже не произнося, а как бы выдувая сухим воздухом слова из глубины гортани. – Голо…ва…
– Что, голова болит? – спросила Мидори.
– Да… – ответил отец. Похоже, слова длиннее двух слогов были ему не под силу.
– Что поделаешь, ты же только после операции. Конечно, будет болеть. Нужно потерпеть немного, – сказала Мидори. – А это – Ватанабэ, мой друг.
– Здравствуйте, – сказал я. Отец на это лишь приоткрыл губы и снова сомкнул их.
