– Вот бы так все девчонки в мире, – сказал я. – Ну и что же ты делала в Наре?
– А что мне оставалось? Поиграла с оленями[46], побродила везде и вернулась назад. Вся разбитая. Со своим поругалась и с тех пор больше не виделась. Вернулась в Токио, послонялась два-три дня и решила теперь уже одна съездить в Аомори. В Хиросаки[47] живет подруга, у которой я остановилась на две ночи. Оттуда съездила на Симоханто[48], на мыс Таппи[49]. Хорошие места. Очень. Я делала их описания для путеводителей. Ты там бывал?
– Нет.
– Ну и вот… – Мидори отхлебнула «Тома Коллинза» и обшелушила орехи. – Пока ездила в одиночестве, вспоминала о тебе. Думала: хорошо, если б ты сейчас оказался рядом.
– Почему?
– Почему? Что значит «почему»? Ты о чем?
– В смысле, почему ты обо мне вспоминала?
– Ты мне просто нравишься. Разве не ясно? Какая еще может быть причина? С кем человек захочет быть рядом, как не с любимым?
– Но ведь у тебя есть парень? Зачем тогда думать обо мне? – потягивая виски с содовой, спросил я.
– Что – если есть парень, о тебе и подумать нельзя?
– Да нет, я не в том смысле.
– Слушай, Ватанабэ. – Мидори направила на меня указательный палец. – Предупреждаю тебя. Во мне за этот месяц столько всего накопилась, что не ровен час прорвется. Поэтому больше меня не обижай. А то я сейчас разревусь. Да так, что не успокоишь. Что скажешь? И буду выть, как зверь, и плевать на все. Я серьезно.
Я кивнул и больше ничего не говорил. Заказал вторую порцию виски с содовой, грыз орехи. Метался в руках бармена шейкер, позвякивали бокалы, громыхал в машине лед, и под такую вот музыку Сара Воэн пела старую песню любви.
– После происшествия с тампоном у нас были натянутые отношения.
– С каким еще тампоном?
– Где-то с месяц назад мы с ним выпивали в компании пяти-шести товарищей. Я рассказала, как одна соседская тетушка чихнула, и у нее выпал тампон. Скажи, смешно?
– Смешно, – согласился я и хмыкнул.
– Всем понравилось. Очень. А он рассердился. Говорит, перестань говорить пошлости. Вот. И все испортил.
– Хм.
– Неплохой человек, но в таких вещах – недалекий, – сказала Мидори. – Например, сердится, стоит мне надеть не белые трусы. Разве это не ограниченность?
– Да-а. Но… это проблема вкуса, – сказал я. – Меня удивляет уже сам факт, что ты понравилась такому человеку. Но об этом я молчу.
– А ты чем занимался?
– Ничем. Тем же самым.
Затем я вспомнил, что пробовал мастурбировать, как и обещал Мидори, думая о ней. И тихо, чтобы никто вокруг не услышал, рассказал ей об этом. Ее лицо засветилось, щелкнули пальцы.
– Ну и как? Получилось?
– По ходу стало стыдно, и я бросил.
– Что, не вставал?
– Нет.
– Нельзя, – искоса глядя на меня, начала Мидори, – нельзя стыдиться. Нужно думать о всяческих пошлостях. Я говорю, можно, значит – можно. В следующий раз позвоню и буду подсказывать: «Да… так хорошо… как сильно… нет… кончаю… а-а-а… нельзя». А ты, слушая меня, попробуешь еще раз.
– Телефон в общежитии стоит в коридоре у входа. Там постоянно снует народ, – пояснил я. – Буду дрочить в таком месте – комендант меня точно прибьет. Без сомнений.
– Ах так, да? Слабо?
– Ничего не слабо. Как-нибудь еще раз попробую.
– Давай.
– Ага.
– Я, наверное, не особо сексуальная? Сама по себе?
– Нет, проблема не в этом, – сказал я. – Как бы тебе объяснить? Все дело в позиции.
– А у меня чувствительная спина. Когда гладят пальцами.
– Буду знать.
– Может, сходим на мазохистский фильм? Прямо сейчас? Что покруче? – предложила Мидори.
Мы с Мидори зашли в ресторанчик, съели морского угря, потом нашли один из оставшихся на Синдзюку запустелых кинотеатров и посмотрели подряд три фильма только для взрослых. Купили газету, и выяснили, что мазохистские показывают только там. Внутри стоял непонятный запах. На наше счастье, фильм только начался. Несколько мужиков заперли старшую сестру – молодую работницу фирмы, и ее младшую сестру – школьницу старших классов, в каком-то помещении и обращались с ними садистски. Сюжет такой: мужики, пугая старшую сестру изнасилованием, делали с ней, что вздумается, и та постепенно стала махровой мазохисткой. При виде таких извращений у младшей сестры помутился рассудок. Мрачная и гнетущая атмосфера, повторяющиеся ходы. Постепенно мне наскучил этот фильм.
– Я б на месте младшей сестры вряд ли сошла с ума. Наоборот, смотрела бы, чтоб ничего не пропустить, – сказала мне Мидори.
– Пожалуй.
– Тебе, кстати, не кажется, что у младшей сестры для девственницы слишком темные соски?
– Точно.
Она увлеченно смотрела фильм, как бы въедаясь в него. «Как внимательно она смотрит, а? Можно считать, деньги потрачены недаром…» – с восхищением думал я. Тем временем, Мидори громко сообщала мне все, что ей приходило на ум:
– Смотри, смотри, во, классно! Что делается, а?
Или:
– Какая жуть! Троих одновременно, – так ведь все порвется…
Или:
– Ватанабэ! Я тоже хочу кому-нибудь так сделать.
Мне было куда интереснее следить за ней, чем смотреть кино.
Во время перерыва, когда включили свет, я оглядел зал: кроме Мидори, других женщин не было. Сидевший поблизости студентик, увидев ее, пересел в другой конец зала.
