А в сумках — поверх всего — лежит махровое полотенце. Чтобы пот утирать.
Человек, который спит на набережной, с сумкой около головы. Кто он?
И — наши.
Мужики.
Мужчинами (тем более джентльменами) я их никогда не назову.
Делают вид, что богатые.
Самолет летит, как мне доложили, на высоте 8 500 м. Поет Эдит Пиаф.
По гонконгскому ТВ была передача о финнах. Выяснилось, что они почти никогда не говорят друг другу о своей любви. Такие они северные.
Китайцы поразительно опрятны. Это, м.б., защитная реакция — от скученности, от среды, от климата. Но все равно приятно.
Мы вроде финнов.
А китайцы — целуются вовсю на улицах, как французы.
У музея, в дождь, под навесом, видела двоих почище роденовского «Поцелуя».
В самолете все спят.
Мы летим через Пекин, Хабаровск, Новокузнецк, Новосибирск, кажется, Сыктывкар… В общем, через города, где я никогда не бывала.
Ну кто же расскажет, как я сушила туфли под кондиционером?
Кто расскажет, как сушила платье после тропического ливня?
И кто — чем пахла трава и хвоя?
Белый играет в подземном переходе (между станцией метро и станцией парома) на флейте. Тонкий, изящный, рыжий англосаксонский цветок.
Не подают. Почти.
Белый играет в переходе метро на гитаре. «Битлов». Подают — желтые. Белые как бы не замечают.
Пожилой китаец играет — на следующий день — на месте белого, играет на китайском музыкальном инструменте вроде лютни.
Нищие трясут денежками в коробочке, чтобы был стук.
Так же трясут палочками в стакане (из бамбука?) молящиеся в храме.
Женщина средних лет, в белых шелках, на коленях в храме. Долго стоит на расстеленном аккуратно коврике. Деловито встала, отряхнулась, пошла к алтарю.
Где они, китайские боги?
Как, с каким ужасом они взирают на разделенный Китай?
И как много я не успела: не успела съездить на острова; сходить в Музей чаепития… увидеть здание французской миссии и англиканского собора середины XIX века…
Да, европейская старина здесь особая. Кончается на XIX веке.
А китайская… Этого вообще нам не постичь.
Такой вот город. В самом центре — лавочки; жизнь кипит; здесь же бездомные спят на улице на раскладушках, ребенок с совсем взрослым, тоскливым взглядом.
Последний гонконгец — шофер такси, молодой человек с прелестной улыбкой, услужливый, но с полным чувством собственного достоинства. Доставил меня в аэропорт — по дороге, в тоннеле (огромном, внутри горы Виктории прорытом, платном), ехал за грузовиком, весь извелся.
Совсем как наши водилы.
Свои колоссальные небоскребы гонконгцы возводят практически вручную, без кранов, при помощи длинных бамбуковых палок — их «леса». Как это у них получается, ума не приложу.
Дороги, развязки на дорогах — фантастические.
Гонконг — открытый город!
Такси носит гордое название «Золотая стрела». «О «Серебряной звезде» я уже говорила, — есть еще и «Мерцающая», есть и «Жемчужина Востока» и т. д. и т. п. Они «ометафоривают» даже совсем, казалось бы, бездушные механизмы; так им удобнее.
В Индии грузовикам (кабинам) пририсовывают глаза (огромные, бычьи); верх кабины украшают орнаментом, и едет не просто какой-то обычный грузовик, каких миллионы, подумаешь, — а особое существо. А в Гонконге и трамваи все разрисованы, правда рекламой, но как- то тоже очень забавно, «восточно». С трамваями я чуть с ума не сошла; вижу, едет № 5, потом, за ним — 126, 137, 15, 10, 200 и т. д. Всю неделю я боялась к ним приближаться, думала — запутаюсь в маршрутах. А маршрут оказался один, как в Женеве, по которой курсирует (всего один маршрут) трамвай, почему-то носящий № 12-й! Потому, что раньше их (маршрутов) в Женеве было много, потом все вымерли за ненадобностью, а 12-й остался, чего уж его переименовывать!
Этого уже не будет никогда.
Ни огромного никелированного, ведерного чайника, который я кипятила по утрам; ни университетского автобуса, снующего с горы в долину, к станции, и обратно; ни аккуратных студентов-головастиков, птичьим шумом наполняющих японского происхождения автобус; ни неторопливых садовников в круглых огромных соломенных шляпах с замотанным пластиковыми пакетами (от дождя) верхом; ни улыбчивой, то и дело смеющейся китаянки Марии — с кафедры, — закутанной в платок — инфлуюнца! — ни доктора Лоу с редкой, похожей на водоросли, растительностью на лице, крупнейшего специалиста по китайскому средневековью. Ни английского сыра «Чеддер», ни филиппинки, убирающей мои апартаменты, ни залива, ничего. Финита.
Ночью накануне отъезда какая-то птаха билась в мое освещенное окно.
Действие света и цвета освободительно.
