Нотариус полностью

Перед вами низенький, толстый, упитанный человек, одетый в черное, самоуверенный, почти всегда чопорный, наставительный и прежде всего важничающий. Лицемерная простоватость, первоначально служившая ему маскою, стала в конце концов его плотью и кровью, она похожа на невозмутимость дипломата, но лишена лукавства, сейчас вы узнаете почему. Вы особенно изумляетесь его лысине цвета свежего сливочного масла, которая свидетельствует о долгих трудах, о скуке, о внутренних разногласиях, о бурях молодости и полном отсутствии страстей. «Этот господин, — говорите вы, — чрезвычайно похож на нотариуса». Долговязый и сухощавый нотариус является исключением. В физиологическом отношении бывают темпераменты, совершенно не подходящие для нотариальной профессии. Не без оснований сказал Стерн, великий и тонкий наблюдатель: низенький нотариус! Раздражительный и нервный характер годился бы еще для адвоката, но был бы гибелен для нотариуса, которому необходимо быть сверх меры терпеливым, а не всякий человек способен стушевываться и покорно слушать нескончаемые излияния клиентов, воображающих, что их дело — единственное; клиенты адвоката — люди страстные, они пытаются вступить в борьбу, готовы защищаться. Адвокат в судебном деле — тот же крестный отец, а нотариус — страдательное лицо в тысячах корыстных комбинаций, он всегда на виду. О! Что претерпевает нотариус — это можно объяснить только сравнением с тем, что приходится переносить женщинам и белой бумаге — они все терпят, им совсем не свойственно сопротивление; иное дело — нотариус: у него сопротивляемость огромна, но постепенно стираются все углы. Глядя на это стершееся лицо, вы слышите заученные, механические фразы и, добавим, изрядное количество общих мест! Художник отступает в ужасе. Всякий говорит с уверенностью: «Это, конечно, нотариус», ибо нотариус выработал себе типичную внешность, которая неотделима от него и вошла в поговорку. И тот, кто внушил подозрение такого рода, — конченый человек. Так вот, этот человек — невинная жертва. Тучный и тяжеловесный, он был когда-то резвым, легкомысленным, может быть, очень умным, и даже, вероятно, был влюблен. Непостижимая тайна, подлинный мученик, но мученик по доброй воле! О нотариус, существо, достойное жалости и в том случае, если ты любишь свою профессию, и в том, если ты ее ненавидишь, я объясню всем, кто ты такой, — ради тебя я должен это сделать! Человек добрый и лукавый, ты одновременно и Сфинкс и Эдип, твоя речь так же темна, как у первого, ты проницателен, как второй. Во многом ты непонятен, — и все же тебе можно дать определение. Но определить тебя — это значит выдать немало таких тайн, в которых, по словам Бридуазона[1], признаешься только самому себе.

Нотариус служит странным примером трех превращений насекомого, но в обратном порядке: сначала он был блистательной бабочкой, а в конце стал личинкою, окутанною коконом и, к несчастью, обладающей памятью. Веселого, плутоватого, хитрого, смышленого, остроумного и насмешливого писца общество постепенно превращает в нотариуса и умышленно или непредумышленно делает нотариуса таким, каким вы его знаете. Да, его стершаяся физиономия типична для массы обывателей: нотариусы не представляют ли собою нечто среднее, ту почтенную посредственность, которую возвел на трон 1830 год? Все, что они слышат, все, что они видят, что они принуждены думать, принимать, помимо гонораров, все эти комедии, трагедии, разыгрываемые для них одних, должны были бы сделать их остроумными, насмешливыми, недоверчивыми, но им одним воспрещается смеяться, шутить и обнаруживать остроумие: насмешливость отпугнула бы клиента. Нотариус остается немым, когда говорит, пугает, когда молчит, и принужден скрывать свои мысли и свое остроумие, как скрывают дурную болезнь. Если нотариус не будет педантичен, как старая дева, и придирчив, как помощник столоначальника, если он будет откровенно хитер и лукаво проницателен, он растеряет клиентуру. Клиентура в его жизни — это все. Нотариус постоянно носит маску и не всегда снимает ее даже на лоне семейных радостей, ему приходится всегда играть роль, хранить на лице важность, разговаривая с клиентами и с писцами; немало у него оснований хранить ее и перед собственной женой. Он должен не знать того, что отлично понял, и понимать то, что другие не желают ему подробно объяснить. По отношению к сердцам он выполняет обязанности акушера. И когда он способствует появлению на свет таких уродов, которых великий Жоффруа Сент-Илер не мог бы посадить в банку со спиртом, он принужден бывает воскликнуть:

— Нет, сударь, вы не составите подобный акт, это было бы недостойно вас. Вы злоупотребляете распространительным толкованием своих прав (фраза вполне вежливая, но по существу означающая: «Вы мошенник!»). Вы не понимаете подлинного смысла закона, что, конечно, случается и с честнейшим человеком в мире, но, сударь... и тому подобное.

Или еще: