Фотографы принялись поджигать магний, подсвечивая вспышками бравого майора с «Владимиром» на шее, устремившего взор вдаль.
Посыпались вопросы. Последняя неделя стала временем необычайно кровавой жатвы. Слух о каком-то невероятно кровожадном агенте невесть каких антироссийских сил, едва не втянувших империю в новую военную авантюру, разлетелся по столице мгновенно. Рассказывали совершенно невероятное: будто бы преступнику удалось заминировать важнейшие объекты Военного ведомства и спланировать истребление лучших полководцев. И только расторопность чинов полиции третьего участка Спасской части позволила уберечь империю от катастрофы.
— Никаких иноземных наставников в деле не обнаружено, — заверил собравшихся Евсей Макарович, действуя строго в духе инструкции, полученной в управлении. — Преступник оказался одиночкой.
На приеме у начальства приставу было велено инцидент в квартире Лундышева трактовать как семейную трагедию (что Евсей Макарович прозорливо и предложил с самого начала) и к делу не приплетать, а про покушение на посла и динамит в участке не распространяться. Было предписано оставить в поле общественного бдения только два преступления — диверсию в Сестрорецке и убийство генерала Верховского, каковые оставить за их истинным исполнителем.
— И при этом совершенно сумасшедшим! — продолжил выступление начальник участка. — Рассудка он лишился в прошлую русско-турецкую компанию, насмотревшись жестокостей. Да-с, война она никого не жалеет… Вот он, стало быть, и решил турку отомстить.
— В чем же тут ущерб турку, ежели он наши заводы взрывал да наших генералов щелкал? — спросил кто-то из газетчиков.
Троекрутов растерялся. «Действительно, чего он хотел-то, этот Белоглазов?» — вдруг задумался Евсей Макарович. Вопрос поставил его в тупик.
На помощь пришел старший помощник фон Штайндлер:
— Своими действиями преступник рассчитывал возбудить общественную ненависть к Османской империи, чтобы побудить высшее руководство к решительным действиям. Для этого он совершал свои отвратительные деяния под видом турецкого саботера[91].
— Что ж он ждал-то десять лет, чтобы месть свою совершить? — не унимались борзописцы.
— Так сумасшедший же! — нашелся Троекрутов. — Говорю же вам — сам себя не помнил. На Шипке голову пушкой повредило. Поначалу еще держался кое-как, не доводил себя до греха… Да вот как узнал в газетах, что турок на Крите опять православных притесняет, так и не сдержался… — Евсей Макарович дал чистую юбиляцию[92], и насилу сумел из нее выйти.
— Однако же здесь следует указать, — поторопился расставить верные акценты Оскар Вильгельмович, — что в нынешнем Критском кризисе Россия совместно с шестью другими великими державами выступает на стороне Турции и потребовала от Греческого королевства убрать с острова войска и отвести флот.
Репортеров также интересовала личность погибшего при взрыве турка (разглашать было не велено) и обстоятельства смерти генерала Верховского (следовало подать как расправу над истинным патриотом ради безумных целей преступника).
— Пусть враги России знают: любой, кто посмеет нарушить наш покой, получит сокрушительный отпор, — вышел на финал Троекрутов. — А потому никакой войны и не будет! — так велели заканчивать все выступления в управлении.
В целом речь удалась. Некоторые даже зааплодировали.
— Духоподъемно, — промурлыкал себе под нос Клотов — он тоже оказался в числе репортеров. — Но я не стану этого печатать.
— Почему же? — не удержался от вопроса стоявший рядом коллега.
— Мир продается хуже войны, — с видом человека, постигшего все тайны мира, заявил издатель, убирая блокнот в карман. — Читатели заскучают. Лучше я отдам место в газете под крушение воздушного шара. Слыхали? Экспедиция Андре потерпела неудачу во льдах.
Свернув за угол, Клотов наткнулся на двух крепких молодцев в картузах.
— Поп в гости, черти — на погосте! — сказал один.
— Далеко собрался, дядя? — сказал другой.
— Что вам угодно? — только и успел промямлить газетчик, прежде чем громилы натянули мешок ему на голову.
Когда его сняли через четверть часа, Клотов обнаружил себя под мостом.
— Ты вот что, господин бумагомаратель, — обратился к нему невысокий пружинистый господинчик, — в завтрашнем номере своей газетенки вот такими вот аршинными буквами напиши, что войны с Турцией у нас не будет.
Обалдевший редактор огляделся.
— Почему это я должен вас слушаться? — попытался он выказать бесстрашие.
— Потому это, мил-человек, что я вашего брата писаку на дух не переношу, — приблизился вплотную Клестов. — И ежели меня какой писака из себя вывести норовит, я того писаку в речку бросаю — подумать. Смекаешь?
Клотов молчал.
— Ну что, пачкун, поплаваем?
Редактор судорожно искал, что можно возразить наглецам.
— Давай, ребята, — кивнул костоправам Клестов.
Те мгновенно набросили мешок, отчего газетчик принялся ныть и извиваться. По знаку предводителя мешок сняли. Клотов был сломлен и подавлен.
— Сделай как велено, — ласково сказал Клестов. — Успокой народ.
