Нежданов начал говорить… Марианна слушала его с каким-то окаменелым вниманием – и только тогда прерывала его, когда она замечала, что он не спешит, не останавливается на подробностях. Впрочем, не все подробности его поездки были одинаково интересны для нее: над Фомушкой и Фимушкой она посмеялась, но они ее не занимали.
Их быт был слишком от нее далек.
– Ты мне точно о Навуходоносоре сведения сообщаешь, – заметила она.
А вот что говорил Маркелов, что думает даже Голушкин (хотя она тотчас поняла, что это за птица), а главное: какого мнения Соломин и что он сам за человек – вот что ей нужно было знать, вот о чем она сокрушалась. «Когда же? когда?» – этот вопрос постоянно вертелся у ней в голове, просился на уста во все время, пока говорил Нежданов. А он как будто избегал всего, что могло дать положительный ответ на этот вопрос. Он сам стал замечать, что налегает именно на те подробности, которые менее интересовали Марианну… нет-нет – да и возвратится к ним. Юмористические описания возбуждали в ней нетерпение; тон разочарованный или унылый ее огорчал… Надо было постоянно обращаться к «делу», к «вопросу». Тут никакое многословие ее не утомляло. Вспомнилось Нежданову время, когда он, еще не будучи студентом и живя летом на даче у одних хороших знакомых, вздумал рассказывать их детям сказки: и они также не ценили ни описаний, ни выражений личных, собственных ощущений… они также требовали дела, фактов! Марианна не была ребенком, но прямотою и простотою чувства она походила на ребенка. Нежданов искренно и горячо похвалил Маркелова и с особенным сочувствием отозвался о Соломине. Говоря о нем чуть не в восторженных выражениях, он спрашивал самого себя: что, собственно, заставляло его быть такого высокого мнения об этом человеке? Ничего особенно умного он не высказал; иные его слова даже как будто шли вразрез с убеждениями его, Нежданова…
«Уравновешенный характер, – думалось ему, – вот что; обстоятельный, свежий, как говорила Фимушка, крупный человек; спокойная, крепкая сила; знает, что ему нужно, и себе доверяет – и возбуждает доверие; тревоги нет… и равновесие! равновесие!.. Вот это главное; именно, чего у меня нет». Нежданов умолк, предавшись размышлению… Вдруг он почувствовал прикосновение руки на своем плече. Он поднял голову: Марианна глядела на него заботливым и нежным взором.
– Друг! Что с тобою? – спросила она.
Он снял ее руку с плеча и в первый раз поцеловал эту маленькую, но крепкую руку. Марианна слегка засмеялась, как бы удивившись: с чего могла ему прийти в голову такая любезность? Потом она в свою очередь задумалась.
– Маркелов показал тебе письмо Валентины Михайловны? – спросила она наконец.
– Да.
– Ну… и что же он?
– Он? Он благороднейшее, самоотверженное существо! Он… – Нежданов хотел было сказать Марианне о портрете, да удержался и только повторил: – Благороднейшее существо!
– О да, да!
Марианна опять задумалась – и вдруг, повернувшись к Нежданову на стволе березы, служившей им обоим сиденьем, с живостью промолвила:
– Ну, так чем же вы решили?
Нежданов пожал плечами.
– Да я тебе сказал уже, что пока – ничем; надо будет еще подождать.
– Подождать еще… Чего же?
– Последних инструкций. («А ведь я вру», – думалось Нежданову.)
– От кого?
– От того… ты знаешь… от Василия Николаевича. Да вот еще надо подождать, чтобы Остродумов вернулся.
Марианна вопросительно посмотрела на Нежданова.
– Скажи, ты когда-нибудь видел этого Василия Николаевича?
– Видел раза два… мельком.
– Что, он… замечательный человек?
– Как тебе сказать? Теперь он голова – ну, и орудует. А без дисциплины в нашем деле нельзя; повиноваться нужно. («И это все вздор», – думалось Нежданову.)
– Какой он из себя?
– Какой? Приземистый, грузный, чернявый… Лицо скуластое; калмыцкое… грубое лицо. Только глаза очень живые.
– А говорит он как?
– Он не столько говорит, сколько командует.
– Отчего же он сделался головою?
– А с характером человек. Ни пред чем не отступит. Если нужно – убьет. Ну – его и боятся.
– А Соломин каков из себя? – спросила Марианна погодя немного.
– Соломин тоже не очень красив; только у этого славное лицо, простое, честное. Между семинаристами – хорошими – такие попадаются лица.
Нежданов подробно описал Соломина. Марианна посмотрела на Нежданова долго… долго… потом промолвила, словно про себя:
– У тебя тоже хорошее лицо. С тобою, думаю, можно жить.
Это слово тронуло Нежданова; он снова взял ее руку и поднес было ее к губам…
– Погоди любезничать, – промолвила, смеясь, Марианна – она всегда смеялась, когда у ней целовали руку, – ты не знаешь: я перед тобой виновата.
– Каким это образом?
– А вот как. Я в твоем отсутствии вошла к тебе в комнату – и там, на твоем столе, увидала тетрадку со стихами (Нежданов дрогнул: он вспомнил, что он, точно, забыл эту тетрадку на столе своей комнаты). И каюсь перед тобою: не сумела победить свое любопытство и прочла. Ведь это твои стихи?
– Мои; и знаешь ли что, Марианна? Лучшим доказательством, до какой степени я к тебе привязан и как я тебе доверяю – может служить то, что я почти не сержусь на тебя.
