Валентина Михайловна обещала постараться – и постаралась. Она начала с того, что поговорила en tête-à-tête [52] с Калломейцевым. Неизвестно, что она ему сказала, но он пришел к столу с видом человека, который «взял на себя» быть смирным и скромным, что бы он ни услыхал. Эта заблаговременная «резиньяция» придавала всему его существу оттенок легкой грусти; зато сколько достоинства… о! сколько достоинства было в каждом его движении! Валентина Михайловна познакомила Соломина со всеми своими домочадцами (пристальнее, чем на других, посмотрел он на Марианну)… и за столом посадила его возле себя о правую руку. Калломейцев сидел о левую. Развертывая салфетку, он прищурился и улыбнулся так, как бы желал сказать: «Ну-с, будемте играть комедию!» Сипягин сидел напротив и с некоторой тревогой следил за ним взором. По новому распоряжению хозяйки, Нежданов очутился не возле Марианны, а между Анной Захаровной и Сипягиным. Марианна нашла свой билетик (так как обед был парадный) на салфетке между местами Калломейцева и Коли. Обед был сервирован отлично; было даже «мэню»: разрисованный листик лежал перед каждым прибором. Тотчас после супа Сипягин навел опять речь на свою фабрику – вообще на фабричное производство в России; Соломин отвечал, по своему обыкновению, очень кратко. Как только он заговорил, Марианна устремила на него глаза. Сидевший возле нее Калломейцев начал было обращаться к ней с разными любезностями (так как его попросили «не возбуждать полемики»), но она не слушала его; да и он произносил эти любезности вяло, для очистки совести: он сознавал, что между молодою девушкой и им существовало нечто недоступное.
Что же касается до Нежданова, то нечто еще худшее установилось внезапно между им и хозяином дома… Для Сипягина Нежданов стал просто мебелью или воздушным пространством, которого он совсем – так-таки совсем – не замечал! Эти новые отношения так быстро и так несомненно определились, что когда Нежданов в течение обеда произнес несколько слов в ответ на замечание своей соседки, Анны Захаровны, Сипягин с удивлением оглянулся, как бы спрашивая себя: «Откуда идет сей звук?»
Очевидно, Сипягин обладал некоторыми из качеств, отличающих русских крупносановных людей.
После рыбы Валентина Михайловна, которая, с своей стороны, расточала все свои обаяния и приманки направо, то есть перед Соломиным, заметила по-английски через стол своему супругу, что «наш гость не пьет вина, может быть, он желает пива»… Сипягин громко потребовал «элю», а Соломин, спокойно обратившись к Валентине Михайловне, сказал ей, что вы, мол, вероятно, сударыня, не знаете, что я с лишком два года пробыл в Англии – и понимаю и говорю по-английски; и что я вас об этом предупреждаю в случае, если б вам угодно было что-нибудь сказать по секрету в моем присутствии. Валентина Михайловна засмеялась и начала уверять его, что предостережение это бесполезно, так как он не услышал бы о себе ничего, кроме выгодного; сама же она нашла поступок Соломина несколько странным, но, по-своему, деликатным.
Калломейцев тут наконец не выдержал.
– Вот вы были в Англии, – начал он, – и, вероятно, наблюдали тамошние нравы. Позвольте спросить, признаете ли вы их достойными подражания?
– Иное – да, иное – нет.
– Коротко – и не ясно, – заметил Калломейцев, стараясь не обращать внимания на знаки, которые делал ему Сипягин. – Но вот вы сегодня говорили о дворянах… Вы, конечно, имели случай изучать на месте то, что в Англии называется landed gentry? [53]
– Нет, я этого случая не имел, я вращался совсем в другой сфере, но понятие об этих господах себе составил.
– И что ж? Вы полагаете, что такое landed gentry у нас невозможно? И что, во всяком случае, не следует этого желать?
– Во-первых, я точно полагаю, что оно невозможно; а во‑вторых – и желать-то этого не стоит.
– Почему же-с так-с? – проговорил Калломейцев. Эти два «слово-ер» должны были служить к тому, чтобы успокоить Сипягина, который очень волновался и даже ерзал на своем стуле.
– А потому, что лет через двадцать – тридцать вашей landed gentry и без того не будет.
– Но позвольте-с; почему же-с так-с?
– Потому что в то время земля будет принадлежать владельцам – без разбора происхождения.
– Купцам-с?
– Вероятно, большею частью купцам.
– Каким это манером?
– А таким, что купят они ее – эту самую землю.
– У дворян?
– У господ дворян.
Калломейцев снисходительно осклабился:
– Вы, помнится, говорили прежде то же самое о фабриках и заводах, а теперь обо всей земле?
– А теперь говорю обо всей земле.
– И вы, вероятно, будете этому очень рады?
– Нисколько, как я уже вам докладывал; народу от этого легче не будет.
Калломейцев чуть-чуть поднял одну руку.
– Какая заботливость о народе, подумаешь!
– Василий Федотыч! – закричал во всю голову Сипягин. – Вам пива принесли! Voyons, Siméon! [54] – прибавил он вполголоса.
Но Калломейцев не унимался.
– Вы, я вижу, – заговорил он опять, обращаясь к Соломину, – не слишком лестного мнения о купцах; но ведь они принадлежат, по происхождению, народу?
– Так что же-с?
