– Куда это вы? – спросил он, покосившись на Соломина. – На фабрику? C’est là l’individu en question? [44]
Сипягин вытаращил глаза и легонько потряс головою в знак предостережения.
– Да, на фабрику… показывать мои грехи да прорехи – вот господину механику. Позвольте вас познакомить! господин Калломейцев, здешний помещик; господин Соломин…
Калломейцев кивнул раза два головою – едва заметно – совсем не в сторону Соломина и не глядя на него. А тот во`ззрелся в Калломейцева – и в его полузакрытых глазах мелькнуло нечто…
– Можно присоединиться к вам? – спросил Калломейцев. – Вы знаете, я люблю поучиться.
– Конечно, можно.
Они вышли со двора на дорогу – и не успели пройти и двадцати шагов, как увидели приходского священника, в подоткнутой рясе, пробиравшегося восвояси, в так называемую «поповскую слободку». Калломейцев немедленно отделился от своих двух товарищей и, твердыми, большими шагами подойдя к священнику, который никак этого не ожидал и несколько оробел, – попросил его благословения, звучно поцеловал его потную красную руку и, обернувшисъ к Соломину, бросил ему вызывающий взгляд. Он, очевидно, знал про него «кое-что» и хотел показать себя и «нос наклеить» ученому проходимцу.
– C’est une manifestation, mon cher? [45] – процедил сквозь зубы Сипягин.
Калломейцев фыркнул:
– Oui, mon cher, une manifestation necessaire par le temps qui court! [46]
Они пришли на фабрику. Их встретил малоросс, с громаднейшей бородой и фальшивыми зубами, заменивший прежнего управляющего, немца, которого Сипягин окончательно прогнал. Этот малоросс был временной; он явно ничего не смыслил и только беспрестанно говорил: «ото`…» да «байдуже» – и все вздыхал.
Начался осмотр заведения. Некоторые фабричные знали Соломина в лицо и кланялись ему. Одному он даже сказал: «А, здравствуй, Григорий! Ты здесь?» Он скоро убедился, что дело велось плохо. Денег было потрачено пропасть, да без толку. Машины оказались дурного качества; много было лишнего и ненужного, много нужного недоставало. Сипягин постоянно заглядывал в глаза Соломину, чтобы угадать его мнение, делал робкие запросы, желал узнать, доволен ли он по крайней мере порядком?
– Порядок-то есть, – отвечал Соломин, – но может ли быть доход – сомневаюсь.
Не только Сипягин, даже Калломейцев чувствовал, что Соломин на фабрике как дома, что ему тут все известно и знакомо до последней мелочи, что он тут хозяин. Он клал руку на машину, как ездок на шею лошади; тыкал пальцем колесо – и оно останавливалось или начинало вертеться; брал на ладонь из чана немного того месива, из которого выделывается бумага, – и оно тотчас показывало все свои недостатки. Соломин говорил мало, а на бородатого малоросса даже не глядел вовсе; молча вышел он также из фабрики. Сипягин и Калломейцев отправились вслед за ним.
Сипягин не велел никому провожать себя… даже ногою топнул и зубом скрипнул! Очень он был расстроен.
– Я по вашей физиономии вижу, – обратился он к Соломину, – что вы моей фабрикой недовольны, и я сам знаю, что она у меня в неудовлетворительном состоянии и не доходна; однако, собственно… вы, пожалуйста, не церемоньтесь… Какие ее важнейшие погрешности? И что бы сделать такое, дабы улучшить ее?
– Писчебумажное производство не по моей части, – отвечал Соломин, – но одно могу сказать вам: промышленные заведения – не дворянское дело.
– Вы считаете эти занятия унизительными для дворянства? – вмешался Калломейцев.
Соломин улыбнулся своей широкой улыбкой:
– О нет! Помилуйте! Что тут унизительного? Да если б и было что подобное – дворянство ведь этим не брезгает.
– Как-с? Что такое-с?
– Я хочу только сказать, – спокойно продолжал Соломин, – что дворяне не привыкли к этого рода деятельности. Тут нужен коммерческий расчет; тут все надо поставить на другую ногу; выдержка нужна. Дворяне этого не соображают. Мы и видим сплошь да рядом, что они затевают суконные, бумажные и другие фабрики, а в конце концов – кому все эти фабрики попадают в руки? Купцам. Жаль; потому купец – та же пиявка; а только делать нечего.
– Послушать вас, – вскричал Калломейцев, – дворянам нашим недоступны финансовые вопросы!
– О, напротив! дворяне на это мастера. Концессию на железную дорогу получить, банк завести, льготу какую себе выпросить или там что-нибудь в таком роде – никто на это, как дворяне! Большие капиталы составляют. Я именно на это намекал – вот когда вы изволили рассердиться. Но я имел в виду правильные промышленные предприятия; говорю – правильные, потому что заводить собственные кабаки да променные мелочные лавочки, да ссужать мужичков хлебом и деньгами за сто и за полтораста процентов, как теперь делают многие из дворян владельцев, – я подобные операции не могу считать настоящим финансовым делом.
