– Что с тобой? Что с тобой? – воскликнула Марианна. Как в тот раз, когда он пал перед ней на колени, замирая и задыхаясь от внезапно нахлынувшей страсти, она и теперь положила обе свои руки на его трепетавшую голову. Но что она теперь чувствовала – было уже совсем не то, что тогда. Тогда она отдавалась ему – она покорялась – и только ждала, что он ей скажет. Теперь она жалела его – и только думала о том, как бы его успокоить. – Что с тобой? – повторила она. – Зачем ты плачешь? Неужели оттого, что пришел домой в немного… странном виде? Быть не может! Или тебе жаль Маркелова – и страшно за меня, за себя? Или наших надежд тебе жаль? Не ожидал же ты, что все пойдет как по маслу!
Нежданов вдруг приподнял голову.
– Нет, Марианна, – проговорил он, как бы оборвав свои рыдания, – не страшно мне ни за тебя, ни за себя… А точно… мне жаль…
– Кого?
– Тебя, Марианна! Мне жаль, что ты соединила свою судьбу с человеком, который этого не стоит.
– Почему так?
– А хоть бы потому, что этот человек в такую минуту может плакать!
– Это не ты плачешь; плачут твои нервы.
– Мои нервы и я – все едино! Ну послушай, Марианна, посмотри мне в глаза: неужели ты можешь мне теперь сказать, что не раскаиваешься…
– В чем?
– В том, что ты ушла со мною?
– Нет!
– И ты пойдешь со мною дальше? Всюду?
– Да!
– Да? Марианна… да?
– Да. Я дала тебе руку, и пока ты будешь тем, кого я полюбила, – я ее не отниму.
Нежданов продолжал сидеть на стуле; Марианна стояла перед ним. Его руки лежали вокруг ее стана, ее руки опирались об его плечи. «Да; нет, – думал Нежданов, – а между тем, бывало, прежде, когда мне случалось держать ее в своих объятиях – вот так, как теперь, – ее тело оставалось по крайней мере неподвижным; а теперь я чувствую: оно тихо и, быть может, против ее воли бежит от меня прочь!»
Он разжал свои руки… И точно: Марианна чуть заметно отодвинулась назад.
– Вот что! – промолвил он громко. – Ведь если мы должны бежать… прежде чем полиция нас накрыла… я думаю, не худо бы нам сперва обвенчаться. В другом месте, пожалуй, такого податливого попа Зосиму не найдешь!
– Я готова, – промолвила Марианна.
Нежданов внимательно посмотрел на нее.
– Римлянка! – проговорил он с нехорошей полуулыбкой. – Чувство долга!
Марианна пожала плечом.
– Надо будет сказать Соломину.
– Да… Соломину… – протянул Нежданов. – Но ведь и ему, чай, угрожает опасность. Полиция и его возьмет. Мне кажется, он участвовал и знал еще больше моего.
– Это мне неизвестно, – отвечала Марианна. – Он никогда не говорит о самом себе.
«Не то что я! – подумал Нежданов. – Вот что она хотела сказать».
– Соломин… Соломин! – прибавил он после долгого молчания. – Вот, Марианна, я бы не жалел тебя, если б человек, с которым ты связала навсегда свою жизнь, был такой же, как Соломин… или был сам Соломин.
Марианна в свою очередь внимательно посмотрела на Нежданова.
– Ты не имел права это сказать, – промолвила она наконец.
– Не имел права! В каком смысле мне понять эти слова? В том ли, что ты меня любишь, или в том, что я не должен был вообще касаться этого вопроса?
– Ты не имел права, – повторила Марианна.
Нежданов понурил голову.
– Марианна! – произнес он несколько изменившимся голосом.
– Что?
– Если б я теперь… если б я сделал тебе тот вопрос, ты знаешь!.. Нет, я ничего у тебя не спрошу… прощай.
Он встал и вышел; Марианна его не удерживала. Нежданов сел на диван и закрыл лицо руками. Он пугался своих собственных мыслей и старался не размышлять. Он чувствовал одно: какая-то тесная, подземная рука ухватилась за самый корень его существования – и уже не выпустит его. Он знал, что то хорошее, дорогое существо, которое осталось в соседней комнате, к нему не выйдет; а войти к нему он не посмеет. Да и к чему? Что сказать?
Быстрые, твердые шаги заставили его раскрыть глаза. Соломин переходил через его комнату и, постучавшись в дверь Марианны, вошел к ней.
– Честь и место! – шепнул горьким шепотом Нежданов.
Было уже десять часов вечера, и в гостиной села Аржаного Сипягин, его жена и Калломейцев играли в карты, когда вошедший лакей доложил о приезде какого-то незнакомца, г. Паклина, который желал видеть Бориса Андреича по самонужнейшему и важнейшему делу.
– Так поздно! – удивилась Валентина Михайловна.
– Как? – спросил Борис Андреич и наморщил свой красивый нос. – Как ты сказал фамилию этого господина?
– Они сказали: Паклин-с.
– Паклин! – воскликнул Калломейцев. – Прямо деревенское имя. – Паклин… Соломин… De vrais noms ruraux, hein? [76]
– И ты говоришь, – продолжал Борис Андреич, обращаясь к лакею все с тем же наморщенным носом, – что дело его важное, нужное?
– Они говорят-с.
– Гм… Какой-нибудь нищий или интриган. («Или то и другое вместе», – ввернул Калломейцев.) Очень может быть. Попроси его в кабинет. – Борис Андреич встал. – Pardon, ma bonne [77]. Сыграйте пока в экарте. Или подождите меня… я скоро вернусь.
– Nous causerons… allez![78] – промолвил Калломейцев.
