— …муравьиная колония! Ну знаете, два куска стекла, между ними земля, и видно, как муравьишки роют ходы, откладывают яйца и все такое. В детстве… за стеклом… Если вы сидите за стеклом, вы не растете…
Я замахал руками у него перед лицом. На пальцы намоталась цепочка экологариума.
— Эй. — Он поймал мое запястье и прижал его к стойке бара. — Все в порядке. Расслабься.
— Слушайте, — не унимался я, хотя он уже отвернулся. — У меня были муравьи за стеклом! Если вы не выходите из-за стекла, вы не растете!
Матрос снова повернулся ко мне и облокотился на стойку.
— Ну ладно, — дружелюбно сказал он. И тут же сделал самую идиотскую и провальную ошибку, какую только мог. — Что там про тетю?
— Моя мать…
— Ты же вроде про тетю говорил?
— Не-а, — сказал я. — Моя тетка, она была пьяница. А я говорю про свою мать.
— Ну, значит, мать.
— Ну вот, моя мать, она вечно беспокоилась, чтобы я не заболел и все такое. Я в детстве часто болел. Она меня ужасно разозлила! Я ходил смотреть, как корабли взлетают, у нас было такое место, бруклинская верфь. Корабли, которые летели к звездам.
Азиатское лицо матроса расплылось в улыбке.
— Ага, я тоже! Тоже ходил смотреть, когда был мальчишкой.
— А в тот день был дождь, и она меня не пустила.
— У-у-у, обидно. Небось ты не сахарный, не растаял бы. А почему она не позвонила и не попросила, чтобы дождь выключили? Чтобы ты мог пойти погулять? Слишком занята была, чтобы с тобой возиться? Один из моих папаш был такой.
— Мои оба были такие, — сказал я. — Но не мать. Она-то надо мной тряслась все время, пока я с ней жил. Но она меня ужасно разозлила!
Он кивнул с неподдельным сочувствием:
— Ага, не хотела выключить дождь.
— Не не хотела, а не могла. Ты не знаешь, где я рос. Косный, отсталый мир. Никаких удобств.
— Вдали от торговых путей, значит?
— Да, в самой глуши. Она меня не выпускала, и я ужасно разозлился.
Он все еще кивал.
— И я его разбил! — Я грохнул кулаком по стойке, и пластиковый шарик в медной рамке стукнулся о дерево. — Разбил! Песок и стекло были везде, на ковре, на подоконнике!
— Что ты разбил?
— Расколотил, потоптал ногами и швырялся песком без конца, пока она хотела меня остановить!
— Песком? Ты жил у пляжа? Мы жили возле пляжа, когда я был маленький. Детям на пляже хорошо. Что же ты разбил?
— Выпустил этих чертовых мурашек. Потом без конца везде попадались мурашки. Я всех выпустил.
— А у нас на пляже было тепло, никаких мурашек. У вас была холодная планета?
— Выпустил! — Я снова грохнул кулаком. — Всех выпустил, хотели они того или нет! Пускай выживают как знают — это их забота! А не моя! Мне плевать, мне…
Я хохотал.
— Она тебя выпустила, и тебе было плевать?
При следующем ударе под кулак подвернулась металлическая рамка шарика. От боли у меня захватило дух.
— У нас на пляже. — Я вывернул ладонь ребром вверх. Там были красные отметины. — У нас на пляже не было никаких мурашек!
И я затрясся.
— Ты хочешь сказать, что это все не по правде? Ты просто дурака валял? Эй, тебе нехорошо?
— …разбил, — прошептал я. И изо всех сил грохнул кулаком, шариком и цепочкой по стойке бара. — Я их всех выпустил!
Я развернулся, прижимая ушибленную руку к животу.
— Эй, малой, осторожней!
— Я не малой! — заорал я. — Ты думаешь, я какой-нибудь безмозглый, чокнутый мальчишка?
— Да, да, ты старше меня. Успокойся.
— Я уже давно не мальчишка!
— Ладно, ладно, ты старше Сириуса. Только не бузи, а то нас отсюда выкинут.
Я вылетел из бара Герга, как бешеный бык. Я несся, не разбирая дороги, и несколько человек бросились за мной. Не знаю, кто победил, но помню, как кто-то орал: «Вон отсюда! Вон отсюда!» Возможно, это был я.
Помню, чуть позже я брел, шатаясь, в свете ртутных уличных фонарей. Космический ветер хлестал в лицо, звезды роились, мотаясь туда-сюда у меня под ногами, гравий скользил под подошвами ботинок, носки которых выступали за Край. Гравий щелкал по металлическому покрытию, и этот звук был чудовищно отчетливым, а я шатался на ревущем ветру, грозя ночи кулаком.
Когда я замахнулся, ветер хлестнул меня холодной цепью по щеке и переносице. Я отшатнулся, пытаясь отодрать цепь. Но я запутался в ней пальцами, а шарик раскачивался, блестя в свете фонаря. Ветер ревел. Гравий стрекотал по металлической обшивке.
Дальше я помню приоткрытую дверь ангара. Я рухнул в темноту — от падения в ничто меня спасли только собственные ноги. Чернота заложила вираж вокруг. Я остановился только оттого, что налетел бедром на верстак. Я шарил лапами под крышкой, пока не нашел выключатель. В тусклом оранжевом свете на верстаке выстроились управляющие перчатки в виброзащитных чехлах. Я вытащил одну и сунул в нее руку.
— Кто там?
— Иди нафиг, Сэнди.
Я отвернулся от верстака и нажал выключатель на запястье. Где-то в темноте над головой ожила и зажужжала пятнадцатифутовая клешня.
— Извини, чувак. Я не Сэнди. Положи эту штуку и вали отсюда.
Я прищурился: в оранжевом полумраке ко мне приближался человек, вытянув перед собой руку. Я разглядел вибропистолет и на лицо уже смотреть не стал.
Вдруг пистолет опустился.
— Вайм, дорогуша, это ты? Какого черта ты тут делаешь среди ночи?
— Полоцки?
