Только что минула полночь Нового года, и потому она его поцеловала. Ни к чему не обязывающий поцелуй, который доставил ему удовольствие. Разные вкусы мешались друг с другом – табак в его бороде, налет коктейля «Белый русский» на его зубах и языке. Она вкусила его раскованность, ощутила упрямое стремление откладывать малозначащее на потом. Теперь она точно поняла, что означает выражение «бывший активист». Если бы она позволила себе испить, его кровь принесла бы расслабленность.
Прервав поцелуй, она увидела, что его глаза блестят сильнее – там, где в них не отражалось ее лицо. Временами ее губы бывали подобны лезвиям бритвы – даже в большей степени, чем клыки. Она легонько его порезала – всего только на пробу, даже не задумавшись, оставив взамен немножко себя на его языке. Она сглотнула: по большей части слюну, но с крошечными струйками крови из его десен. Французский поцелуй был самой мягкой формой вампиризма. Столь незначительный обмен жидкостями был на диво питательным. Именно сейчас для нее этого оказалось достаточно – ушла острота ее красной жажды.
– Продолжай дышать, малыш, – сказал Чувак. Он вернул себе косяк и с широкой улыбкой отошел обратно к толпе, наслаждаясь разматывающейся нитью, что их связала. – И не ставь время под сомнение. Дай ему спокойно течь.
Изящно облизнувшись, она наблюдала за его легкой походкой. Она не убедила его, что восьмидесятый был последним годом минувшего десятилетия, и первым – нового. Скорее, он остался при убеждении, что это все не имеет значения. Подобно многим выходцам из Южной Калифорнии, он выбирал себе подходящее время и оставался в нем жить. Многие вампиры поступали так же, хотя Женевьева и считала это растратой долговечности. В моменты, когда ее накрывала высокопарность, ей казалось, что самый смысл течения времени заключен в том, чтобы принимать изменения и одновременно сохранять то лучшее, что было в прошлом.
Когда она родилась, и когда ее обратили, время отсчитывалось по Юлианскому календарю – с его годовой погрешностью в одиннадцать минут и четырнадцать секунд. Думая об этом, она до сих пор сожалела о десяти днях – с пятого по четырнадцатое октября 1582 года, которые папа Григорий XIII украл у нее и у всего мира, чтобы сошлись его вычисления. Англия и Шотландия продержались до 1752-го, не принимая Григорианский календарь и отставая от Рима на десять дней. Другие страны упрямо цеплялись за Юлианское летосчисление до самого двадцатого века; Россия сдалась в 1918-м, Греция – в 1923-м. До новой эры из-за этой разницы в десять дней вынужденному много путешествовать существу вести журнал было чрезвычайно непросто.
Во время путешествий по континенту, в своем дневнике 1885 года – позже из него делал выдержки Брэм Стокер, – Джонатан Харкер говорил о четвертом мая как о кануне дня святого Георгия. Но дома, в Англии, этот день был двадцать вторым апреля. Играющие в чехарду недели раздражали куда больше, чем временны́е зоны, которые ей иногда доводилось пересекать на борту самолета.
Кемпинг в Райской Гавани был ей домом уже четыре года – мгновение ока, которое тем не менее сделало ее старейшей обитательницей поселения, среди от природы непостоянных жителей Малибу. К древней истории здесь относили «Сонни, Шер»[109] и «Предоставьте это Биверу»[110] – все, что звучало с радиостанции «золотых шлягеров» или крутилось в повторе по телевизору, когда его никто не смотрел.
Женевьева – полностью Женевьева Сандрина де л’Иль Дьедонн, хотя для удобства она сокращала имя до Жан Ди – смутно помнила удивительное ощущение, когда однажды она смотрела на Атлантический океан и
