Но обычно именно я решаю, когда их выпустить. Я без проблем управляла своей внешностью, с тех пор как вернулась в мир людей, и ни разу не утратила контроль над собой. Это какой-то фокус. И все началось с маленького синего кекса, со вкусом меда и аниса.
Анис… запах, пугающе похожий на лакрицу. Лакричный табак. Я стискиваю зубы.
Морфей.
Вчера ночью, прежде чем проснуться, я обняла его. Это бывало редко. Мы придерживались строгих правил насчет физического контакта, в знак уважения к моему выбору. Но вчера Морфей ворчал и злился на моих подданных – это тоже случалось нечасто, – и я поняла, что он просто подавляет чувства, которые испытывает по поводу моей грядущей свадьбы. Я хотела утешить его, уверить, что непременно воздам ему за терпение.
Он несколько секунд удерживал меня в объятиях, а затем отстранил на длину руки. В глазах Морфея не было ни грусти, ни тревоги. Он смотрел на меня абсолютно спокойно.
Это всегда дурной знак.
– Завтра я сделаю тебе и твоему жениху свадебный подарок, цветик, – сказал он и вытянул руку.
На ладони Морфея возник синий светящийся шар. Он взлетел и завис между нами.
– Поскольку Джебедия ради Страны Чудес отказался от возможности мечтать, я разрешу тебе поделиться с ним. Одну ночь ты проведешь не в Стране Чудес. Джебедия пойдет туда вместо тебя, и твой мир будет принадлежать исключительно ему. Но только если он докажет, что достоин взять в жены волшебную королеву.
Прежде чем я успела схватить светящийся синий шарик, Морфей выпихнул меня из сна в реальность.
И теперь я сжимаю бессильно кулаки под слоями сетки, покрывающей мои бедра. Проснувшись, я хотела передать Джебу загадочные слова Морфея, но не нашла мобильник: Дженара, как и положено подружке невесты, приложила все усилия, чтобы мы с Джебом и не виделись, и не говорили до самой церемонии.
Времени нет. Надо предупредить Джеба, что Морфей устроил для меня очередное испытание. Или, точнее, для него.
Стараясь не сшибить крыльями мебель, расставленную под странными углами в чересчур тесной комнатке, я подхожу к столу, чтобы еще разок взглянуть на мамину поздравительную открытку. Я внимательно ее изучаю. На картинке очень милая сова (очаровательно тонкий намек) и надпись «Ух! Кто это сегодня родился?». Чуть ниже – печатными буквами – мамино имя.
Но она всегда подписывает открытки прописными буквами. И почему я этого не заметила? А равно и того, что открытка не подписана папой. Мне следовало обратить на это внимание, потому что я не должна была расслабляться. Морфей столько лет меня тренировал.
Но он знал, что я буду отвлечена мыслями о свадьбе. На это он и рассчитывал. К сожалению, вокруг не было никаких насекомых, способных меня предупредить. Пляжный домик неделю назад продезинфицировали, потому что в нем кишели муравьи; с момента нашего приезда тут стояла оглушительная тишина. Очевидно, Морфей приложил руку и к этому. Но до сих пор он держал клятву не вставать между мной и Джебом.
Ну да. Он ухитрился сделать так, что источником проблем стала моя собственная внешность.
Впору восхититься им, но всё бледнеет по сравнению с тревогой, от которой мои внутренности скручиваются в узлы. Как я могла быть такой беспечной?
– Чертов манипулятор, – гневно шиплю я, ожидая услышать в голове отзвук самодовольного смеха.
Но Морфей молчит, и я, стиснув зубы, рву открытку пополам и злюсь, что ответа нет.
– Ладно, меня ты провел. Но учти, ты недооцениваешь его, – произношу я вслух, надеясь, что Морфей, по крайней мере, слушает.
Я говорю уверенно и властно, хотя от волнения у меня на глазах выступают слезы.
– Джеб придумает, как всё уладить…
– Ты права, Эл, – раздается низкий и решительный голос Джеба, который пронизывает меня, словно электрический ток, воспламеняя все нервные окончания.
Я поворачиваюсь и вижу белую розу, которая торчит в приоткрытой двери.
– Можно войти?
Чуть не споткнувшись о крылья, я подбегаю и отталкиваю стул с такой силой, что он отлетает на середину комнаты, а потом отступаю, чтобы дать Джебу место.
Он заходит – наполовину при параде и весь мокрый – прислоняется к двери и смотрит на меня. Песок и капли воды блестят на его предплечьях. Рукава фиолетовой рубашки закатаны до локтей, синие брюки тоже – до середины икры. Пиджак, видимо, Джеб повесил сушиться где-то снаружи.
– Джен попыталась объяснить мне, какого цвета стали твои глаза, – говорит он, прежде чем я успеваю спросить, что случилось. – Но этот цвет невозможно сравнить ни с чем в мире. Эл, ты прекрасна.
Я хотела сказать то же самое ему.
– А ты весь мокрый, – неуклюже говорю я.
Ничего не существует, кроме мягкого света, который отражается от его оливковой кожи, кроме блестящего серебряного лабрета и непослушных кудрей, с которых капает вода на лоб и на переносицу.
Джеб не отвечает – он внимательно разглядывает меня своими глубокими глазами цвета мха. Будь здесь Дженара, она бы настояла, чтобы я надела что-нибудь поверх корсажа и нижней юбки.
