Они сказали, что Мертвоземье — ее дом. Они сказали, за него она отдала жизнь, но этого оказалось мало, ведь сейчас ее дом расколот на части, а от былого величия остались руины. Они сказали, что не знают, откуда она появилась и почему это произошло, они так же растеряны, как и она сама. Они сказали… они много чего сказали, но утаили не меньше. В их глазах страх…И боялись они не зря, ведь Ида не из тех, кто верит посторонним на слово и терпеливо ждет нового кусочка правды. Она из тех, кто выясняет все самостоятельно. Если для этого придется заглянуть в глаза врага, Ида сделает это.И окрасит Землю новая кровь. И поднимутся мертвые вновь.
Побег был актом отчаяния.
Я задыхалась от лживых речей и невозможности глотнуть свежий воздух. Мне надоело смотреть, как на меня реагируют люди. Не сказать, что я много их видела, этих самых людей… всего несколько человек из тех, что удалось запомнить. Поначалу лица смазывались, и только позже я научилась различать детали, голоса. Чувствовать ложь, на свою беду, ведь не чувствовать ее было проще. Времена, когда мне было на все плевать, были проще. Я сидела на мягком кресле, разглядывала стену, и так день за днем. И воздуха вольного мне не требовалось, и на людей с их взглядами было плевать… все было замечательно.
А потом что-то проснулась внутри. Совсем недоброе.
Дарлан назвал это говнистой натурой и поначалу даже улыбался на все мои выпады. Потом перестал, надоело изображать доброго друга. Мы много ссорились с этим Дарланом, в основном потому, что он говорил со мной чаще остальных, что-то рассказывал, объяснял. Он пытался. Приходили еще люди, но они меня лишь осматривали. Женщины. На вопросы не отвечали, вели себя высокомерно и отстраненно, но в их глазах читалось что-то… это был страх.
Меня боялись.
Даже Дарлан, «добрый друг»… хлопал по плечу, интересовался самочувствием, называл «говнистой», но глядел с неизменным беспокойством. Словно ждал подвоха. Словно я прятала за спиной нож и в любой момент могла нанести удар. Мужчину выдавали напряженные плечи, оборонительная стойка, выверенные жесты. Со мной он никогда не расслаблялся до конца. Не отворачивался и сохранял расстояние, достаточное для успешного отхода, такие вещи подмечались мной подсознательно.
Информацию мне выдавали мучительными крохами.
Имя и причину, по которой я бесчисленное количество дней не могла подняться на ноги и заговорить, да к тому же ничего не помнила, выдали сразу. Посмертье держит крепко, рассказали они. Тело слабеет, тяжелеет, потому что Посмертье тянет к себе, к земле. Под землю. Разум теряется тоже, это нормально и даже обыденно. Жители Посмертья — совсем не те личности, что при жизни, мертвые существуют дальше, но законы их существования меняются. А я навещала Посмертье — так мне объяснили.
И тут обыденность заканчивалась, ведь визит мой затянулся, и изменения могут быть необратимыми. Или все вернется на круги своя когда-нибудь. Временных рамок не было, прогнозов не было, ничего не было. Только размытые объяснения, призванные меня угомонить. Мне советовали радоваться, что смогла ходить, вопросы задавать, ведь поначалу многие полагали, что вернулось лишь мое тело, а нечто важное так и осталось где-то глубоко под землей на веки вечные… но Посмертье было ко мне милосердно и отпускало, но так медленно, что хотелось выть. Мне и окружающим, потому что смиренное ожидание мне не давалось.
Со временем Дарлан начал подкидывать крохи информации покрупнее, но для этого его надо было как следует вывести, чтоб начал беситься и краснеть от натуги, пытаясь себя приструнить: я ведь, хоть и говнистая, но не совсем здоровая, негоже на меня орать и обзывать. Но хотелось ему так сильно, что перед глазами вставала пелена, а изо рта нет-нет, да вылетало что-то полезное… приметив это однажды, я использовала эту его слабость, не стесняясь, не щадя. Так мы и пришли к откровению: в Посмертье я оказалась не просто так, не в результате спонтанного путешествия, а по прямому назначению.
— Дурой умерла, дурой вернулась, — сообщил Дарлан и замер в ужасе.
Следующей моей целью стала одна из девиц в белом балахоне.
Хеди.
Она приходила чаще остальных людей Храма, изображала улыбку, участие… спрашивала, отчего же я считаю всех врагами. Смеялась, говоря, что это, верно, часть моей личности, нравилось мне со всеми воевать, и сейчас все обострилось из-за сложности моего положения. Я во время ее рассуждений молчала, потому что считала, что эта девица меня испытывала, играя в благодушие. Следила она зорко, так же, как и остальные. И в глазах та же опаска, жесты пугливые, плечи напряженные… утомительное зрелище. Мне поначалу и так все люди казались одинаковыми, а тут еще и ужимки один в один.
У Хеди я вызнала подробности о Посмертье.
— Конечно, мертвые оттуда не возвращаются! — обмолвилась она непринужденно, потому что забылась в разговоре о Мертвой Земле и ее обычаях. О силе великого Храма, о мощи древних знаний.
