Катино сердце екнуло от пробуждающейся надежды. Вдруг и правда поможет? Месяц-другой пересидит она где-нибудь в глуши, а потом про нее забудут.
– В таком случае спрошу, с какой целью необходимо лишить клинику сотрудницы. – Стенбок пристально посмотрел на Катю своими ледяными глазами, отчего ей снова сделалось не по себе. – Насколько я знаю, товарищ Холоденко работает на вполне удовлетворительном уровне, конфликтов в трудовом коллективе не имеет.
– Александр Николаевич, – протянул Гуревич с укоризной.
– Не будем ходить вокруг да около, – сказала Павлова тихо, – Катю нужно убрать из поля зрения сами понимаете чего.
Стенбок кивнул:
– Вы правы, вокруг да около ходить не стоит. Поэтому я настаиваю, чтобы товарищ Холоденко сама рассказала мне суть вопроса.
Катя, все это время стоявшая возле окна, переступила с ноги на ногу. Ледяные глаза смотрели строго и холодно, и вдруг ей стало до слез обидно, что после прогулки на морозе и истерики выглядит она сейчас просто чудовищно.
– Итак, слушаю вас, – бросил Стенбок.
Что ж, второй раз легче. Вдохнув и выдохнув по методу Таточки, Катя спокойно, будто не о себе, рассказала Стенбоку, что ее вербовали в агенты, а она отказалась.
– Я понимаю, какие будут последствия, – заключила она, – и пришла к товарищу Павловой, чтобы, так сказать, локализовать очаг.
– Вас понял. – Стенбок поднялся и принялся ходить по кабинету. В сторону Кати он больше не смотрел.
– Так что, Александр Николаевич? Поможем?
Он резко остановился:
– Мария Степановна, даже если бы я верил, что это поможет, у меня нет полномочий взять и услать девицу в отдаленный гарнизон.
– Но докторов вы иногда отправляете, я знаю.
– Докторов в исключительных случаях да, но медсестры и вообще гражданский персонал идет по другому ведомству. Я могу купить ей билет куда угодно, но это не будет иметь юридической силы.
– Давайте хотя бы так, – сказал Гуревич, – скинемся. Во всесоюзный розыск-то объявлять ее не будут, уж на это хватит совести народные денежки поберечь.
Катя зачем-то подняла руку, как в школе:
– Если бы я могла, я бы сама уехала, но тут остается бабушка, и я боюсь, что, если меня не будет, возьмут ее.
– Мне кажется, тут вы преувеличиваете опасность, Катя, – мягко заметила Павлова.
– А если нет?
Они переглянулись и ничего не ответили.
– Простите, пожалуйста, что побеспокоила, – сказала Катя, продвигаясь к выходу, – наверное, я завтра пойду сразу в кадры и напишу заявление по собственному, и обещаю, что никому не скажу о том, что была сейчас у вас.
– Подождите, Катя, – сказал Стенбок сухо, как выстрелил, – мне кажется, выход есть.
Она замерла.
– Как вы смотрите на то, чтобы стать моей женой? – спросил Стенбок.
– Что? – Катя решила, что ослышалась.
– Выйти за меня замуж. Фиктивно, разумеется.
– Простите, Александр Николаевич, но это так неожиданно…
Он вдруг рассмеялся:
– Вероятно, впервые в истории человечества эти слова звучат искренне и отражают истинное положение вещей. Катя, я предлагаю вам формальность. Как только все успокоится, тут же разведемся, благо теперь это несложно.
– Слушайте, а ведь это, пожалуй, выход… – протянул Гуревич.
– Вот именно. Органы ленивы, пока до них еще дойдет, что Катя Холоденко стала Екатериной Стенбок…
– Но рано или поздно дойдет, и тогда у вас начнутся неприятности, – сказала Катя неожиданно сиплым голосом.
Стенбок снова засмеялся:
– А вот и нет, Катя, а вот и нет! Я в некотором роде символ превосходства коммунистической идеи над всем остальным мракобесием. Пардон, Мария Степановна! Если я вдруг окажусь врагом, то родной партии придется признать, что ни один приличный человек в здравом уме не способен добровольно принять их идеологию и перейдет к большевикам не по зову сердца, а только и исключительно с целью внедриться и навредить, никак иначе. А я вот узрел свет истины, несмотря на то, что бывший граф и белый офицер, отринул сословные предрассудки и пошел бороться за народное счастье. Нет-нет, меня не тронут, а значит, не тронут и мою жену, и бабушку жены.
«Жена, – подумала Катя, – Екатерина Стенбок. Безумие».
– Вот как мы поступим, – продолжал Александр Николаевич деловито, будто разрабатывал план очередных учений, – сегодня я останусь на службе, а Катя переночует у меня дома. Это не тщетная предосторожность, на случай, если за ней придут сегодня.
– Сегодня вряд ли…
– Согласен, но надо все предусмотреть. Как говорил незабвенный Мольтке-старший, планирование – всё, планы – ничто. Итак, Катя ночует у меня, а Тамара Петровна, которую я предупрежу по телефону…
– Если мы все предусматриваем, то по телефону нельзя, – заметила Павлова, – я сама к ней зайду по дороге домой.
– Нет, – воскликнул Гуревич, – вам нельзя.
– Почему это?
– Потому что вы слишком крупная фигура. С вас спрос будет больше, если засыплемся. Вы и так отчаянно рискуете. Я сам предупрежу Тамару Петровну, и Катя пусть лучше ночует у меня.
– Лазарь Аронович, но это уж…
