– А поможет! – Тата выпрямилась. – Я говорю не о том, что надо умиляться всем подряд, целовать да облизывать. Кого-то можно и ненавидеть, но уважать в человеке человека мы с тобой обязаны. Особенно сейчас, когда мы пыль под сапогом Сталина, мы должны помнить, что никто не хуже нас, и каждый имеет право на жизнь так же, как и мы. Это очень легко, когда тебя унижают, найти того, кого можешь унижать ты сам. Так вот нельзя этого делать. Ни при каких обстоятельствах, Катя. Если хочешь знать, это презрение к народу, к «народишку», оно страну и довело до Октябрьской революции. Когда тебе веками внушают, что ты быдло, то, когда скидываешь хомут, почти невозможно сразу сообразить, что никто не быдло. Это из разряда высшей математики, а первой на ум приходит арифметика: раз я не быдло, значит, быдло ты.
Катя вздохнула:
– Таточка, быдло – не быдло, я никогда такими категориями не думала.
– Вот и дальше продолжай в том же духе. Соблазн-то большой, что там говорить. Особенно когда работаешь в больнице для бедных, кругом пьяницы, проститутки, ворье нечесаное, а ты среди них в белом халатике доктор – какая молодец! Сегодня молодец, а завтра как знать? Тебя с рождения по лесенке за ручку вели, а их в канаву скинули, и чья заслуга? Чья вина? Нет, Катенька, может, сегодня ты лучше кого-то, но никогда не выше. Запомни это, пожалуйста.
– А Сталин твой любимый? Тоже?
– Тоже, Катенька. Тут снова нам на помощь приходит товарищ Иисус с рекомендацией простить им, ибо они не ведают, что творят. Действительно, ты ведь не знаешь, как он дошел до жизни такой, что его заставляет издеваться над людьми? Почему никого не нашлось, кто бы дал ему отпор?
«Да, в самом деле, почему? Целый ЦК боится одного человека, и так везде. Когда нас с Таточкой выгоняли, никто не встал, не сказал, что не согласен… Везде кричат, власть народа, власть народа, а народ – ах если бы безмолвствует… Нет, народ голосует «за»! Тянет руки в едином порыве… И этот народ надо тоже уважать, хотя бы потому, что я бы тоже тянула. Скорее всего. У каждого есть веские причины быть тем, кто он есть, и поступать так, как он поступает. У меня Таточка и мечта о дипломе врача, у кого-то еще что-то… Владик просто сделал выбор между мной и профессией, тоже надо его уважать. Девушек в жизни будет много, а высшее образование одно. Логично».
– Это непросто понять, – перебила Таточка ее грустные мысли, – Сталин – ладно, мы не знаем, что там у него, но убийца мерзкий, насильник, предатель, разве он достоин уважения? Разве сочувствовать ему это не самому стать хуже? Нет, я тебе скажу. Ты еще очень молода, трудно уловить этот тонкий момент, но, когда у тебя болит душа за негодяя, ты себя не роняешь. Ты уважаешь того человека, которым он мог бы стать, и скорбишь о том, что ему так и не удалось познать нормальных человеческих радостей добра, любви и мужества. Потому что только что-то страшное помешало ему стать таким, как ты. Может быть, болезнь, может, невыносимые удары судьбы. Человек не по своей воле жил в аду и после смерти отправится туда же, как не посочувствовать? Сейчас ты еще молода, у тебя слишком чистая совесть для того, чтобы понять сей горький парадокс, но со временем это придет.
– Я постараюсь, Таточка, уважать всех людей, – пообещала Катя вслух, а про себя подумала: «Но только не сегодня и не Владика. Он не был чудовищем, я это точно знаю. Но, наверное, теперь он все хорошее в себе растоптал специально. Лично сам. Своими собственными ногами. Как тут уважать?»
Утром выяснилось, что заботливо подобранная Татой арктическая экипировка не нужна. Татьяна Павловна оставила Катю на суточное дежурство. Сегодня был последний день прощания, а в десять вечера процессия с гробом должна была проследовать на вокзал, и на случай всяких непредвиденных обстоятельств решено было усилить бригаду.
Втайне обрадовавшись, потому что ей не хотелось видеть никаких партийных руководителей, ни живых, ни мертвых, Катя села крутить марлевые шарики на пару с Надеждой Трофимовной, дорабатывающей последние деньки.
Через неделю она уйдет, и Катя останется один на один с Константином Георгиевичем. Сестры в один голос твердят, как ей повезло, по сравнению с другими маститыми хирургами доктор Воинов самый нормальный. Всегда спокойный, вежливый, редко-редко в острый момент вспылит и тогда после операции обязательно извинится.
Катя это и сама видела, но очень боялась не оправдать доверия. Все-таки не достигла она еще уровня Надежды Трофимовны, которой Воинов молча протягивает ладонь, а она знает, какой инструмент ему туда вложить. Иногда Кате казалось, что сама Надежда Трофимовна могла бы стать хирургом ничуть не хуже Константина Георгиевича, если бы родилась мужчиной и не в крестьянской семье. Или нашла бы в юности благодетеля, который оплатил бы талантливой девочке учение.
Катя старалась изо всех сил, штудировала «Оперативную хирургию», но понимала, что теория теорией, а недостаток опыта не дает ей пока улавливать многие нюансы, и первое время Воинову придется с нею нелегко.
