– Катя? – окликнул он, когда она уже взялась за дверную ручку.
– Да?
– Вы не могли бы… Впрочем, бегите, а то еще получите от Татьяны Павловны нагоняй за отсутствие на рабочем месте.
Катя выпрямилась:
– Ничего страшного, Александр Николаевич, если вам что-то нужно, я сделаю. У нас в операционной пока затишье.
– Не беспокойтесь, Катя. Сейчас придет Воинов с каплями, и он-то уж у меня побегает, ведь над ним нет столь суровой начальницы, как ваша старшая, – Стенбок улыбнулся, – идите спокойно. Должен признаться, что мне уже значительно легче благодаря вашим хлопотам. Спасибо.
Катя побежала к себе теперь уже знакомой дорогой. На сердце было легко и радостно, как будто наступила уже весна.
Мура вернулась к себе в кабинет после обхода дежурных служб. Старые часы с трещиной по белому фарфоровому циферблату показывали без пяти шесть. Мура вздохнула, посмотрела в окно, где за стеклом разливалась сплошная тьма, и приложилась ухом к часам, вдруг остановились? Нет, механизм тикал мерно и убедительно.
До отхода поезда, в котором тело Кирова повезут в Москву, оставалось целых четыре часа. Три спокойных, и последний самый опасный, когда процессия двинется из дворца Урицкого, бывшего Таврического, на вокзал. В движении регулировать народные массы всегда сложнее, больше возможностей для провокаций и даже, упаси господи, террористических актов. Власти это понимают, даже площадь Восстания на всякий случай перегородили танками, но все равно, вздохнуть спокойно можно будет, лишь когда останки вождя покинут город.
А пока Киров тут, все большевики должны находиться на боевом посту.
На столе лежала брошюра с материалами съезда, и наступил самый подходящий момент, чтобы проштудировать ее от корки до корки. И время займет, и дань памяти будет. Что ж, Мура будто на аркане, затащила себя за письменный стол и взяла книжечку в руки. Товарищ Сталин смотрел на нее с обложки строго и проницательно, топорщил богатые усы, призывая изучить и осуществить.
– Ладно, ладно, – сказала ему Мура, – все сделаем, дай только срок.
Тут оказалось, что карандаш плохо заточен, делать пометки таким толстым грифелем неудобно, и надо срочно браться за ножик. А раз уж взялась, то и другие карандаши неплохо довести до совершенства.
Вскоре перед Мурой на черновике доклада высилась целая гора карандашных очистков, а брошюра лежала на прежнем месте неоткрытая.
Очистки отправились в мусорную корзину, но теперь пришлось самым тщательным образом протереть письменный стол. Потом взять листок бумаги и нарисовать лошадь. Мура умела рисовать лошадей, чем втайне гордилась. Конь вышел неплохо, а раз так, то пришлось срочно рисовать еще одного. Потом еще…
– Да что это со мной! – воскликнула Мура в сердцах.
Тут в дверь нерешительно постучали. Мура крикнула «войдите!».
Несколько секунд царила тишина, потом дверь тихонько приоткрылась, скрипнув тяжелыми латунными петлями, и в щели показалась половина головы доктора Гуревича, а именно макушка с буйными черными кудрями и грустные библейские глаза.
– Входите же, – повторила Мура сердито. Она злилась на себя, что в первый момент от изумления чуть не упала со стула.
– Можно? – в щели показалась вся голова.
– Можно, – Мура поднялась Гуревичу навстречу.
Он наконец оказался в кабинете целиком.
– Честно говоря, не думал застать вас на службе в такое время, – сказал Гуревич, зябко поводя плечами, – но увидел свет в вашем окне.
– У вас ко мне какое-то дело?
– Нет. Просто раз уж вы здесь и я здесь… – не договорив, он улыбнулся.
– Вы разве дежурите?
– Обычно нет, но в такие дни предпочитаю находиться на боевом посту. Знаете выражение «дать в глаз»?
Мура улыбнулась:
– Конечно.
– Ну вот. Иногда это не фигура речи, а горькая реальность, и вашему покорному слуге приходится расхлебывать последствия этих доброхотных даяний.
– Вы поступаете очень сознательно, по-коммунистически!
Он отмахнулся:
– А, по-человечески я поступаю, только и всего. – Гуревич подошел к окну, – как быстро темнеет теперь, Мария Степановна… Мрак и холод кругом, так что трудно поверить, что только что было лето.
Мура вдруг словно провалилась в то утро на озере, почти физически ощутила шершавое тепло старых досок мостков и увидела на воде блики восходящего солнца. Крепко зажмурилась, чтобы прогнать наваждение, и сказала, как могла небрежно:
– Можно курить, товарищ Гуревич.
– Увы, лишен этого удовольствия.
– Ах да, помню, вы говорили, – произнесла она светским тоном, чтобы он понял, что для нее та встреча на мостках значит так же мало, как и для него.
– А еще труднее, что через полгода наступит новое лето, – продолжал Гуревич, – и в такие темные дни всегда думаешь, а доживем ли?
– О, я об этом начинаю гадать, как только на деревьях появляются первые желтые листочки, – засмеялась Мура, – сразу задаюсь вопросом, а увижу ли я следующую весну.
Гуревич смотрел в слюдяной мрак окна, не оборачиваясь.
– Но я не унываю, – добавила Мура, – жизнь есть жизнь.
