Сажусь. По телику без звука идет дурацкий ситком. Форти открывает тумбочку и вытаскивает две раскрытые пачки «M&M’s»; из одной достает конфету, из другой – таблетку. Гребаный наркоман! Открывает бутылку шампанского, выплескивает яблочный сок на пол и заново наполняет стакан.
Я не хотел первым начинать разговор, но само вырвалось:
– Помогает от обезвоживания?
– Просто по кайфу. Не мне же работать…
– Ты вызвал копов?
Он игнорирует мой вопрос, пялится в телик и ржет.
– Обожаю эту серию.
– Форти, может, поговорим?
Он фыркает, выуживает еще одну конфету и запускает мне прямо в нос.
– О чем, говнюк? О том, что ты оставил меня подыхать в пустыне?
– Прости.
– Я мог умереть.
– Знаю, прости.
– Может, поговорим… – передразнивает он и высыпает в рот целую горсть. – Может, ты пойдешь в жопу?
– Ты вызвал копов?
– Не твое собачье дело.
– Слушай, мы оба расстроены.
– Что?! Что ты сказал?
– Спокойно.
– Поучи еще меня, псих! У самого ни семьи, ни друзей, ничего! Ты ведь не тормоз, а, Профессор?
– Лучше не называй меня так, Форти.
– Ну да, конечно, профессора же в университете. А ты у нас только школу окончил.
Я еле держу себя в руках.
– Что тебе надо?
Он закидывает себе в рот еще конфету.
– Знаешь, какое главное правило в Голливуде? Я уяснил, пока учился две недели в магистратуре. Никогда не сжигай мосты.
– Чего ты хочешь?
– Заткнись и слушай! Лос-Анджелес – не больница; придурок, который драит пол, не будет через месяц делать тебе операцию. В Голливуде другие законы: сегодня он машет тряпкой, а завтра – бац! – и управляет студией.
Ненавижу, когда он прав.
– Форти, они могут вернуться в любой момент. Скажи, чего ты хочешь.
– Я всегда хотел собаку.
Да-да, я помню про Рузвельта.
– Пушистого белого щенка, – продолжает он. – Нам с сестрой даже его однажды купили. Мы назвали его Ботинок. Улавливаешь связь с фильмом Майло, а? Мы души в нем не чаяли. А потом оказалось, что у мамы аллергия, и его отдали. Лав тогда долго плакала.
Чертов лжец! Но я не могу выдать тайну, доверенную мне Лав. И не могу заглянуть в прошлое, чтобы узнать правду.
– К чему ты клонишь?
– К тому, что я, мать твою, уже вырос и сам зарабатываю баблишко, так что могу позволить себе завести собачку. И знаешь, как я ее назову?
Знаю. Но произнести это вслух будет унизительно.
Форти смотрит на меня. Я собираюсь с силами. Иногда приходится чем-то жертвовать. У меня скоро будет ребенок – нельзя рисковать.
– Ты назовешь ее Профессор.
– Или просто Проф, – он кивает. – Ну что, Проф, план такой: ты будешь писать мне сценарии.
– Форти…
Он не слушает.
– Будешь штамповать мне шедевры, как парень в «Мизери», прикованный толстой бабой к постели. А я буду грести деньги. И если ты, пес драный, хоть слово вякнешь сестре, я живо упрячу тебя за решетку.
Он рычит и скалится, как собака, хотя по его сценарию это моя роль. Какой из него писатель!
Я дышу и стараюсь держать себя в руках. Форти запускает в меня еще одной конфетой.
– Понял? Я спрашиваю, ты понял меня?
– То есть ты не пойдешь в полицию?
– Ненавижу копов. Начнут задавать вопросы – скука смертная! Да еще и адвокатам плати.
– Ты чуть не умер в пустыне и все равно хочешь работать со мной? Думаешь, я куплюсь? Меня наверняка уже ждут, чтобы скрутить и бросить в подвал.
– Да, воображение у тебя богатое. Что есть, то есть.
– Я оставил тебя в пустыне. Не надо заливать, что мы будем деловыми партнерами!
– Убийца из тебя хреновый, зато писатель отличный.
Форти жрет конфеты и рассказывает, что живой я ему полезней, чем мертвый.
– Слушай, неужели ты еще не понял? Мне насрать на свое здоровье, насрать на семью, я не намерен жениться и заводить маленьких ублюдков. Мне нужны только бабки. И «Оскар». Всю жизнь о нем мечтал. Но так просто его не купишь. Я пятнадцать лет пробивался в кино, и все без толку. Однако теперь у меня есть ты, и ты, мать твою, достанешь мне «Оскар».
Он снова утыкается в телик. Ему и правда наплевать на Лав и на простые человеческие радости. Он знает, кто я и что я сделал, но и не думает спасать от меня свою сестру. Правда, его сестра тоже в курсе моего прошлого – и не думает бежать к копам.
– Вот этой я бы вдул, – хрюкает Форти.
А ведь в моем ребенке будут и его гены. Вот почему в мире до сих пор бушуют войны – генофонд не идеален.
В палату заходит сестричка, чтобы взять анализы. Она милая и веселая и считает, что «это чудесно, когда у человека есть большая любящая семья».
– Вот бы у всех так было, – вздыхает она. – А то некоторых вообще никто не навещает.
– Можно вас кое о чем попросить? – обращается к ней Форти.
Она надевает на него манжету, чтобы мерить давление. Лучше б наручники нацепила.
– Конечно.
– Когда у вас будет время, возьмите все эти цветы и шары и отнесите тем, кто нуждается в них.
Сестричка смотрит на меня:
– Какой он милый! И ведь вся семья такая… То суши для всех привезут, то целый этаж цветами завалят, – сообщает она мне и сует Форти градусник. – В каком-то смысле я бы хотела, чтобы вы остались тут навсегда.
– Точно, – киваю я.
