– Сейчас такое скажу – ты не поверишь. – Лав смеется в возбуждении, у нее даже коленки трясутся и локти ходят ходуном. – Это я ее подбираю.
Она не шутит. У меня просто крышу сносит. Так, значит, это она скрещивает бодрую «Valerie» от «Зутонс» с протяжным Грегори Эбботтом…
– На песни обычно никто даже внимания не обращает, а я ведь специально их подбираю. Там везде поется про любовь. Это не случайное совпадение. У меня сотни фотографий, где я позирую, представляя строчки из песен. Ну, знаешь, стою такая, например, с вытянутой рукой перед «кирпичом» – «именем любви приказываю остановиться». Это «Stop! In the Name of Love». И всякое такое.
– Не бойся, – я подмигиваю ей и аккуратно глажу по коленке (думаю, уже можно), – я никому не скажу про твой дурацкий секретик. И из машины не выпрыгну.
Лав хитро улыбается:
– Конечно нет. Дверь-то заблокирована.
– Отлично, – говорю я. Она уже поймала меня в клетку. Признаю́сь ей, что мне ужасно нравятся смешные названия отделов в «Кладовке».
– Это я их придумала, когда мы меняли оформление! – вскрикивает она. – И «нация-прокрастинация» тоже, когда в универе корпела над дипломом.
– Не верю!
Спрашиваю, училась ли она актерскому мастерству.
– Нет, что ты, я не актриса. Может, в детстве и мечтала – нельзя вырасти в Голливуде и ни разу не посмотреть в эту сторону, – но мое главное дело – благотворительный фонд «Плаваем с Любовью»: учим трудных подростков. А фильмы, которые мы пытаемся снимать с Форти, – просто хобби, не приносящее пока плодов.
Я излагаю ей свою теорию о том, что амбиции делают из людей зомби, и слава – это единственный антидот, и что пока есть спрос, будет и предложение.
– Ты писатель? – спрашивает она.
– Продавец книг.
Довольно обо мне. Прошу ее рассказать о «Кладовке».
Она говорит, что ее предки были одними из первых фермеров Калифорнии. Теперь у их семьи сотни акров, торговые центры, недвижимость… Черт побери, похоже, она действительно богатая наследница.
– Только не подумай, я не хвастаюсь.
– Знаю. Я был бы под впечатлением, имей вы даже один магазин. Он такой крутой!
– Все с тобой понятно! Надо поблагодарить твою подружку с проб. – Она, смеясь, хлопает меня по плечу. – Из-за нее мы встретились.
Лав дерзкая, откровенная, сексуальная.
– Надо послать ей цветы. Или конфеты. Как ее зовут?
– Хороший заход. – Я улыбаюсь. – Не скажу.
Шлепает по рулю. Я смеюсь.
– А ведь твои родители с самого начала говорили мне про тебя, а я-то, дурак, не понимал…
– Это ты про «Рей и Дотти шлют свою любовь»? Папина идея. Мои родители без ума друг от друга, и когда я… то есть мы родились, он решил: почему бы не поделиться любовью со всем миром?
– Здо́рово. Мои родители ненавидели друг друга, а в магазине были крысы.
Лав звонко смеется и говорит, что Рей и Дотти до сих пор как голубки. Отец Дотти был мясником, а Реев батя владел «Кладовкой». Они влюбились друг в друга еще детьми и до сих пор неразлучны, просто как помешанные. Я смеюсь.
– Сам увидишь – не смешно будет. Это ненормально! – сердится Лав. – Столько лет прошло, а они как школьники.
– Да, необычно.
Она вздыхает и жалуется, что пример такой любви выносить трудно и вообще напрягает.
– Я ведь уже два раза была замужем.
– Два?!
Подношу телефон к окну – сигнал слабый, а я хочу ее погуглить.
– Возьми мой «Айпэд», – предлагает Лав. – Пароль – «любовь».
Не отказываюсь. Пока ввожу буквы, она рассказывает мне про своих мужей. С Бредом-Бредом-Драндулетом Лав познакомилась в Вегасе. Он был полным идиотом, а она – молодой, глупой, злопамятной и всегда под кайфом. Промучились одиннадцать месяцев и разбежались.
– Одиннадцать? – переспрашиваю я. – Меньше года…
– Хотя бы попробовали. – Лав пожимает плечами, а я не могу понять, серьезно ли она.
Второй брак случился через восемь лет. Муж – доктор Трей Хейнс, негр.
– Он был моим сердцем.
Пока она предается воспоминаниям, я тихонько открываю «Сафари» и смотрю ее историю поиска: «ботинки щенки зимние ботинки щенки анализы шоколад анализы черный пес женские ботинки ботфорты желтые анализы».
Как? Ну как такое может быть? Что, есть какая-то секретная настройка приватности для богатых, которая всегда подставляет только «щенки и ботинки», что бы человек ни искал? Потому что эта умная женщина, сидящая за рулем «Теслы» и рассказывающая про своих мужей, просто не может быть той, которую интересуют только «щенки и ботинки».
– Нам было по двадцать семь, и мы с ума сходили от любви.
Щенки и ботинки?!
– Угу.
– А потом у него нашли рак. И все кончилось. Мне даже не пришлось выхаживать его после химиотерапии или бриться наголо, чтобы морально поддержать.
– Неужели так быстро сгорел? – спрашиваю я. Возможно, «щенки и ботинки» – просто защитный механизм?
– Он умер не от рака – утонул во время серфинга через пару дней после того, как поставили диагноз. – Лав судорожно сжимает руль. – Мать меня убила бы, если б увидела сейчас. Она считает, что нельзя бередить прошлое, пока не отболит. Но стоит мне остаться наедине с собой, как в голову сами начинают лезть мысли. Понимаешь?
