В комнате было холодно. Надо бы подняться с постели и затопить печь. А вдруг она потом так и не уснет? Сегодня предстоит трудный день, и ей нужны силы. Конечно, холод ее окончательно разбудит. Гораздо лучше лежать, вытянувшись в постели, свободно положив руки вдоль бедер, как сказано в книге, чтобы ничто не мешало кровообращению, и ждать в этом положении, пока вернется сон. Но разве можно спать по утрам, когда эта сельская улица, — иначе этот район и не назовешь теперь, после того как в каждую виллу въехало столько людишек: мелких служащих, рабочих, — когда эта сельская улица начинает бурлить чуть ли не с самого рассвета: взрослые идут на работу, дети — в школу, женщины — в конторы, на фабрики или на базар, а грузовики с хлебом, молоком и овощами мчатся как бешеные по горбатой улице к продовольственным магазинам, которые стоят на самом, верху холма? На улице люди громко перекликаются, дети, те, что еще не ходят в школу, орут и хохочут, поддают ногой пустые консервные банки и гоняют как сумасшедшие мяч. Ясно, что ни о каком отдыхе уже не может быть и речи, никто уж не может поспать вволю, как в те давние времена, когда никто тебя не терзал в твоем собственном доме, если только не надо было пойти портнихе или к парикмахеру. Если бы ей не пришлось перебраться из их виллы, расположенной в глубине сада, на самой вершине холма, сюда, в маленький флигель у самого забора, она бы и сегодня вкушала покой. Но она вовремя мудро рассудила, что благоразумнее перебраться в этот игрушечный флигелек, состоящий из одной комнаты, холла и крохотной кухоньки, так как, несомненно, ей не удалось бы оставить за собой всю виллу. Время доказало ее правоту и предусмотрительность. Теперь в большой вилле жила семья с двумя детьми и еще какая-то женщина — служащая, которая, говорят, выходит замуж и приведет сюда мужа. А жить вместе с ними не доставило бы Адине ни малейшего удовольствия.
Да, сегодня ей предстоит трудный день. Надо побывать у Ирины, а каждая встреча с дочерью надолго портит ей настроение. Ей надо поспать, просто необходимо поспать. Нечего изводить себя всякими мыслями. Теперь только восемь утра, и перед ней бесконечно длинный и пустой день, надо ждать до семи часов вечера, когда возвращается домой муж Ирины. Если она его не застанет дома, то понапрасну туда пойдет. Ирина ей вновь скажет: «Ты, мама, приди в другой раз, когда Сайду тоже будет дома, поговори с ним».
Адина закрыла глаза и почувствовала, что веки и кожа лица совсем сухие. Крем стоял в изголовье, но ведь, чтобы его достать, надо еще раз высунуть руку из-под одеяла в холод, а она это только что сделала, когда посмотрела на часы. Адина тяжело вздохнула, но все-таки протянула руку за баночкой с кремом. Если кожу лица не смазать, то она покроется морщинами. У нее и так куча всяких неприятностей и бед, не хватает еще преждевременной старости. Адина закрыла глаза и старательно расслабила все мышцы лица, теперь блестящего и жирно намазанного, тщетно пытаясь ничего не чувствовать и ни о чем не думать. Но против воли мысли метались и сталкивались, словно ее голова — поле битвы, по которому мчатся испуганные, одичавшие кони, потерявшие своих всадников. «Как счастливы люди, которые не думают, простые люди!» — мысленно простонала Адина. Вот, например, теперешние жильцы большой виллы, какие у них могут быть заботы? Их жизнь проходит предельно просто и однообразно. Он утром идет в контору, возвращается к четырем, обедает, иногда уходит на какое-нибудь собрание, вечером ужинает и заваливается спать. Вот и все, — никаких хлопот и забот, жалование поступает первого и пятнадцатого каждого месяца, нет у него никаких процессов, никаких неприятностей, дрова получает. Живет как по часам. Она, то есть его жена, тоже утром уходит на службу, возвращается к четырем, готовит обед на следующий день, купает детей, прибирает за свекровью, кое-что заштопает, постирает, ложится спать, и все. Ну, а старуха, почти парализованная мать жильца, та уж совсем никаких забот не знает, валяется как барыня в кровати и живет на всем готовом, — ее обслуживают, кормят, переодевают, обмывают.
