Туту и Нина играли на ковре новым поездом, недавно полученным в подарок от доктора Берческу. Ирина не могла наглядеться на длинные черные локоны Нины, на ее потешный, круглый, как пуговка, носик, на круглое, как блюдце, золотистое, словно бархатное, личико, покрытое нежным пушком. Она смотрела на дочку, и ее сердце наполнялось радостью и гордостью. Ей принадлежала эта девочка, чудесная, как плод, как цветок, девочка, мимо которой на прогулке никто не мог равнодушно пройти: каждый прохожий останавливается погладить ее, приласкать. Нина чем-то напоминала Санду, но была значительно нежнее, красивее, ярче, чем Санду в детстве, если судить по фотографиям.
Туту был похож на нее, или, скорее, на свою бабушку, на Адину. Такие же огромные голубые глаза, те же рыжеватые волосы, тот же орлиный нос, четко очерченный уже теперь, в пятилетнем возрасте. В отличие от Нины, словно сотканной из нежности и изящества, Туту ребенок исключительно импульсивный, озорной, волевой и отчаянный скандалист. Он энергично добивался всего, что хотел, но действовал не ласками и не подлизывался, как Нина, а логически доказывал, что полюбившаяся вещь ему необходима, и упрямо настаивал до тех пор, пока не одерживал победу.
Ирине хотелось, чтобы дети радовались всему, чего так не доставало ей в детстве: теплой родительской ласке, возможности говорить свободно, иметь собственное мнение и вкусы. Если она когда-нибудь ссорилась с Санду, то лишь из-за воспитания детей. Он считал, что их необходимо воспитывать строже. В своей безрассудной любви к детям Ирина доходила до того, что не могла спокойно смотреть на их слезы, даже когда ребята были виноваты и Санду выговаривал им вполне справедливо за какой-нибудь тяжелый проступок, который нельзя было оставить безнаказанным, когда слезы их были вызваны просто капризами, нервами или злым упрямством. Когда Ирина видела их слезы, то сразу вспоминала свое детство: как она рыдает, спрятавшись в укромном уголке родительского дома, подавленная обидой, испытывая горечь из-за сердитой выволочки, звонкой пощечины или иронического, едкого замечания. Она вспоминала, какой одинокой и несчастной чувствовала себя в те часы, когда папа находился у себя в конторе и ей некому было пожаловаться, — гувернантка была занята — подшивала оборку или кружево к маминому вечернему платью, а мама, — как будто это не она только что вопила и топала ногами, — спокойно массировала лицо перед зеркалом, хладнокровно делала себе маникюр или причесывалась.
Ирина вспоминает, как ее наказывали, не разрешая выходить из комнаты или, наоборот, входить в дом, за то, что она забыла вытереть ноги и запачкала ковер. Ее оставляли до самой ночи в саду, и только отец осторожно прокрадывался в уголок, где она пряталась тихо, как мышка, и, не глядя ей в глаза, неуверенно шептал ей фальшивым голосом: «Ты, Иринел, будь в другой раз послушной. Ты же знаешь, что мама у нас нервная, но она тебя наказывает для твоей же пользы. Не плачь, доченька, перестань!» Папа целовал ее, торопливо засовывал в карман передничка несколько конфеток или фиг и тайком, испуганно убегал.
