А переднички, в которые ее всегда наряжали в детстве, да и в юности, скромные до убогости платья, грубые чулки, широкие бесформенные туфли, в которых она ходила до самой свадьбы! Как она мечтала тогда о материнских нарядах и драгоценностях, о ее прогулках! Как завидовала величавым и непринужденным манерам матери, ходившей с видом человека, который знает, что все по праву принадлежит ему. А между тем Ирина боялась открыть рот, произнести хоть одно громкое слово, — так часто ее одергивала мать: «Ирина! Мы не в лесу!», «Ирина, ребенок должен вести себя скромно!» Таким скромным ребенком она и осталась до девятнадцати лет, когда вышла замуж. Несомненно, она и до сих пор ходила бы в старых девах со всеми ее передничками, косичками, «скромностью», с ее страхом перед людьми, с которыми она редко встречалась, если бы жизнь не изменилась до неузнаваемости: отец торопливо и предусмотрительно вышел на пенсию, Санду заявился к ним в дом покупать папину шубу, а мама, напуганная событиями, неожиданно отнеслась к замужеству Ирины равнодушно. Отец, с ужасом ожидавший всяческих неприятностей, обрадовался, что сможет обеспечить счастье дочери, выдав ее за человека с положением, по молодости лет не успевшего совершить ничего предосудительного до 23 августа[16]. А мама, быть может, даже обрадовалась, что уменьшатся хозяйственные расходы. Она отнеслась к этому браку с полным безразличием, разрешила папе поступать, как он находит нужным, но решительно отказалась наделить Ирину хоть каким-нибудь приданым: перевести на ее имя дом, что рядом с почтой, поделиться с ней запасами одежды, отрезами шерсти, кусками кожи, домашними вещами. Ирина получила всего несколько ковров, диван, на котором спала дома, и старый сервантик, давно выставленный на чердак. «Если он ее любит, пусть берет и так, — заявила Адина. — Весьма вероятно, что этот тип зарится на наше состояние и потому просит ее руки. Пусть сперва докажет, что он не действует из низменных, материальных побуждений. Поживем — увидим, тогда и решим».
Отец все время молчал и только подарил им свой письменный стол и золотые часы с цепочкой — вещи, купленные еще давно на заработанные им деньги.
Отчаянные крики вернули Ирину к действительности. Извиваясь как рыба, выброшенная на сушу, Нина пыталась вырвать свои черные локоны из крепко сжатых кулачков Туту. Ирина бросилась к детям и разняла их, но с большим трудом, потому что ручки Туту крепко, словно клешни рака, держали все, что схватывали.
— Она забрала мой вагон! — обозленно вопил Туту.
— Как так твой вагон, сыночек? Ведь поезд принадлежит вам обоим. Дядя врач подарил его обоим.
— Но мы его поделили, три вагона ей, три вагона мне! — не сдавался Туту. — Почему она забрала мой вагон?
— Потому что он мне нравится! — нежно прошептала Нина, не сводя с матери умоляющих, еще влажных глаз и прижимаясь, как кошечка, к ее ногам.
— Мой вагон тебе нравится? — заорал Туту, размахивая кулаками. Его голубые глаза яростно сверкали.
— Знаете что? Давайте поделим их еще раз, — попыталась Ирина помирить ребят. — Пусть каждый выберет те вагоны, которые ему нравятся, и так уж останется. Нина, доченька, очень некрасиво договариваться, а потом не держать слово.
— Но мне нравятся и голубые вагоны и зеленые! Они все мне нравятся! — прожурчала Нина, запрокидывая головку и очаровательно улыбаясь.
— Ну хорошо, мама вам завтра купит еще один поезд, — сдалась Ирина, — чтобы у каждого был свой поезд. Ну, как, довольны? А пока не деритесь и играйте этим. Хорошо?
Дети примирились, вновь уселись на ковер и, нагнувшись над рельсами, тихо переговаривались:
— Поезд уходит, поезд уходит… ту! ту! ту!
«Как они красивы, как очаровательны! — подумала Ирина. — Как им идут эти белые бархатные костюмчики! А как чудно было бы сделать Нине пальтишко из голубого пушистого материала, что лежит у мамы в сундуке». Ирина уж несколько раз чуть было не попросила его у матери, но вовремя спохватилась, зная, что Адина ответит истеричными рыданиями и яростными упреками: «Теперь, когда мне не на что жить, ты хочешь отобрать и последнее?» А сколько раз Ирина намеревалась просто вынуть материал из сундука без разрешения и отдать портнихе, но все-таки не посмела, страшась бесконечных упреков Адины, которая не преминула бы пожаловаться всем знакомым в городе: «Она меня обокрала! Ограбила! Моя собственная дочь украла у меня последние вещи!»
