— Дошли. Было нас двенадцать человек, и мы тащили грэтары на спине до самого Царьграда. Утром гасили факелы, а в сумерках заправляли свежую паклю, заливали дегтем, зажигали и так шагали с огнем за спиной без отдыха до самого рассвета. Ночью мы и через море переправились, а утром, когда туман разошелся, увидели золотые башни.. Самыми высокими и самыми красивыми были башни святой Софии.
— А потом?
— Потом мы долго оставались в Царьграде: наш боярин все выжидал удобного случая повидаться с великим визирем. Но сколько ни передавал он ему туго набитых кошельков, — все напрасно. Деньги-то великий визирь брал, а просьбы пропускал мимо ушей. И вот как-то раз боярин приказал нам, чтобы мы приготовились.
Когда совсем стемнело, мы все собрались на улице. Были здесь и незнакомые нам люди, что пришли сюда с рогожками[19].
У нашего боярина тоже была наготове такая рогожка. Как услыхали мы топот коней, — это скакала свита визиря, — мигом зажгли свои грэтары. Все остальные, во главе с боярином, зажгли с верхнего конца свои рогожки и поставили себе на голову. Стали мы посредине улицы да как завопили:
— Пощады, пощады!..
Шарахнулись визиревы кони, всадники взмахнули ятаганами… Боярин, с жалобой в руках и с горящей рогожкой на голове, рухнул на колени…
— Вот над кем вы смеетесь и кого зовете «грэтараджиу», — закончил старик, искоса поглядывая на «свободных» людей, носивших смоляные факелы. — Вот уж пятьдесят лет, как я освещаю улицы Бухареста и впрямь, пожалуй, могу оказать, сколько досок на его мостовых…
— Как будто мы не можем? — вставил другой.
— Молчи! Я уж так сыт этим огнем, который всю жизнь носил над головой, что завещал своим родным не зажигать свечки на моей могиле. Пускай мне положат на глаза кусок земли или каменную плиту.
— Грешишь, отец!
— Ладно! За свои грехи я сам отвечу. О мучениях в аду ходит немало россказней: и так-то, мол, и этак мучают грешников. А вот я думаю, что нет кары страшнее, чем каждую ночь ходить с огнем на голове да скользить босыми ногами по мокрым доскам.
Наступило молчание. Факельщики растянулись на земле, чтобы хоть немного вздремнуть перед окончанием боярской пирушки. Все страшились ее окончания.
— Слушайте! Господа, видать, совсем рехнулись! — воскликнул кто-то. И в самом деле, кутеж в боярском дворце достиг своего апогея.
Старик проснулся и слегка приподнялся. Протирая глаза, словно отгоняя какие-то страшные видения, он сказал:
— Опять я видел во сне, будто у меня по спине ползет чудовищный скорпион. Вот так-то я и мучаюсь всякую ночь. Только задремлю, мне уж мерещится, что гадина выползает из колючего кустарника. Ребра у чудища как железные прутья грэтара. Из громадной пасти высунулись семь огненных языков. Я мечусь, хочу вскочить, а страшилище взбирается мне на голову, впивается когтями, терзает меня и душит…
— Поставили бы тебя на другую работу… водовозом, что ли?.. Все-таки будешь малость посвободнее.
— Посвободнее? — засмеялся старик. — Я так думаю, что скорпионы будут преследовать меня и в могиле. Испробовал я однажды эту свободу, да ничего не вышло. На что свобода волку? Перед ним весь лес, а он прячется. Прятался я и под мостами, и во рвах, и в лесах. Перешел в Молдову[20], в Фокшань. Да, побывал я и там. И все-таки под конец меня изловили и в наказание отрезали уши.
Было уже около полуночи. От реки Дымбовицы доносились крики болотных птиц. С ними глухо перекликались петухи.
Вдруг заборы и дома осветились. Приближалась целая толпа рабов. Они почти бежали, держа в руках зажженные факелы. Всадники громко перекликались, стреляя поверх факелов из пистолетов.
— Что это?.. Откуда?.. — спрашивали факельщики, стоявшие у ворот дома, где шел кутеж.
— Большая свадьба у жены войскового командира, — ответил, останавливаясь, один из подошедших факельщиков.
— Вы идете на свадьбу?
— Нет, возвращаемся оттуда. Мы идем на другую свадьбу. Выходит замуж Аглая, дочь боярина Яни из Бэрэции.
Отблески огней и уродливые тени лошадей и всадников плясали на заборе.
— Эй, шевелись, ворона! Не то всажу тебе пулю в факел! — захохотал один из всадников. Факельщик, остановившийся у ворот, вскинул поудобнее пылающий грэтар на плечо, и снова побежал под свист и шипение пламени. Казалось, какая-то причудливая роща огненных деревьев несется по узенькому переулку куда-то в темноту города.
— Хорошо живется факельщикам Дивана[21], — заметил кто-то. — Им дают все, чего они захотят. Каждый тридцатый день получают по талеру. Имеют права, записанные в старинной грамоте. Никто до них не дотронется, ни палкой, ни чубуком. И носов им не отрезают, и железных рогов не надевают, когда они бегут. Покажется им, что в другом месте лучше, — бросают свои факелы да уходят. Вот это жизнь!.. Да!.. Один мой сосед сейчас мельником на Дымбовице, на мельнице Стамате.
— Верно, факельщикам Дивана живется куда лучше! Дожидаются, пока бояре между собой договорятся, потом развозят их как положено по домам. Их надсмотрщик человек не злой!
